Чтение онлайн

— Она здесь тоже чужая…

— Ты знаешь зачем я привёл её сюда? Я наверное безумец, но я чувствовал вину перед ней. Я хотел хоть так загладить грех убийства её отца. Я не знал каким образом всё верну на свои места, пока не осознал, что она сама должна стать тем ключом, который сорвёт замки с дверей за которыми хранятся тайны, она должна была стать торжеством над кривдой, должна была своим восстанием из мёртвых уничтожить своих врагов! Твои обещания бежать вместе, дают ей ложные надежды на счастье. Она только здесь будет счастлива. Ты видел её глаза, когда она жила здесь? Они светятся видя каждую былинку, видя солнце падающее с неба в зелёный лес, реки которые здесь плетутся подобно змеям. Подари ей возможность быть счастливой…И для этого ты должен уйти, а она — остаться в Курске!

— Но я хочу быть с ней… — попытался крикнуть сквозь кляп.

— Ты может ещё не заметил, но тут у неё появился покровитель. Он так легко не отдаст её теперь.

Храбр опешил. Непониманием одарив Креслава, который в одежде кочевников был более ему привычен, а туго заплетённые косы открывали его лицо, позволяя отчётливо рассмотреть все его уродства и кривизны, молчаливо вопрошал.

— Ты так был увлечён своей местью, что даже не заметил этого? — съёрничал Креслав. — У северских даже есть очень точное описание твоей жадности— лиса, гонящаяся за двумя зайцами, останется ни с чем.

— Я не уйду… сними… я не буду кричать… — вытянул шею, показывая, чтоб сняли кляп.

Креслав не спешил доверить этому обещанию, но всё же послушал своего господина.

— Я не уйду без Сороки, — продолжил тише сплёвывая грязь попавшую вместе с кляпом в рот, после того как он был снят. — Позволь мне вернуться за ней.

— Зачем? Чтоб её забрать в степь? Ты ей уже сказал своё настоящее имя? Нет? — совсем не удивился Креслав, когда Храбр угнетенно покрутил головой. — И когда ты ей откроешься? Когда увидит твоих батыров? Или когда будет приветствовать твою супругу и сына, кладя перед ними поклоны? Я её хорошо знаю! Она этого не потерпит. Или что ты думаешь, что сможешь спрятать её? Второй раз не получится. Да и Шарук не так прост, как твой дядька.

Голова Храбра поникла, а расплетённые косы спустились на грудь — осознание провала своей затеи удручало, да и Сороку отпускать он не желал. Сорока не та, чтоб делить своего мужа ещё с кем-то — это верно.

— Свобода примет её.

— А захочет ли Сорока?

Подпалины в глазах Храбра вспыхнули и погасли — Креслав прав — бек Манас не сможет сделать Сороку счастливой.

— Даже если ты и убежишь, они не оставят тебя в покое. Они будут следовать за вами, пока не вернут тебя назад. Живым или мёртвым, но они вернут тебя к твоей супруге. Они это сделают не сомневайся — их семьи в заложниках у Шарук — хана.

Храбр всё понимал. Давно. Осознание горькой правды терзали степняка, вводя в уныние, которое он топил где-то в глубине своей ненависти. Поэтому и неистовствовал, верно пытаясь навредить себе, причинить боль своему телу, чтоб испытывая её, затушить душевную боль.

— Дай мне ещё немного времени, — задумчиво, преисполнившись смирением, проговорил Храбр. — Я был так близок, — покосился на степняков, боясь выдать их общую тайну — хотя те и были заняты своими делами и лишь изредка поглядывали на пару возле дерева, да и говорил Храбр с Креславом на славе, но всё же те могли что-то заподозрить.

— Тебе уже нельзя появляться в Курске. У них будут вопросы, куда ты исчез. Тебя будут допрашивать, и, скорее всего, уже не будет такого доверия как прежде.

— Мне и не нужно возвращаться — я убью его на охоте, — глаза Храбра недобро сверкнули.

— Ты уверен? — утвердительный кивок был ответом на вопрос Креслава. — Поклянись могилой своей матери, что с Сорокой или без, но после охоты ты будешь здесь… — Креслав изучающе следил за Храбром. — Иначе возмездие настигнет не только этих батыров, что пришли со мной из степи, не только их семьи, но и Курщину не пощадят — Шарук-хан не сносит обид — он придёт сюда сам и будет мстить за печали своей сестры.

— Я клянусь.

— Эге! Креслав, что ты делаешь?! — недоумевали степняки, видя, как тот срезает путы с ног их господина.

— Я клянусь могилой Тулай, своей матери, что вернусь! — выкрикнул обет, пятясь от кыпчаков близящихся к нему. — Я клянусь! — уже донеслось из густой рощи до степняков сдерживаемых Креславом.

Всю седмицу Храбр искал удобное расположения для обзора поляны, где должны были разбить становище. Терпеливо ожидал охоту сидя в схроне, вырытом в небольшом овраге, которых в глубине леса было предостаточно. Он надеялся, что увидит ещё хотя бы раз свою возлюбленную, позовёт её опять с собой. Думал ли он вернуться в степь? Может только на время, чтоб унять бдительность своего шурина. Этот степняк действительно очень опасен — сын Ясинь-хана, почти одного возраста с Манасом, но хоть он и молод, но уже имеет достаточно силы в степи, чтоб не оставить даже напоминания о том, что когда-то существовал род Кыдана. Одно точно знал Храбр — он всё равно вернётся за Сорокой, может потом, в лучшее время.

— Подожди ещё немного, и я приду за тобой. А потом… может ты простишь меня.

"Простишь, что я сын твоего врага, племянник убийцы твоего отца, сам убийца — на моих руках столько крови твоих соплеменников?" Храбр не знал как объяснит, что уже успел обзавестись семьёй. Да! Его вынудили. Свобода — прекрасная женщина: красива, умна не по годам, добра. Она с пониманием приняла его любовь к другой, она отпустила его сама, после того, как понесла — к этому их тоже принудили — у степняков есть свои средства: немного дурманящих благовоний и вино. Тогда, когда Храбр впервые проснулся в объятьях Свободы, даже не сразу и припомнил, что между ними произошло.

По ночам он ещё долго шептал ей другое имя, а та…та смиренно терпела, отдавшись полностью своему супругу, принимая его благосклонность. Милость он дарил ей каждую ночь, унимая бдительность приставленных к их веже батыров и женщин из рода Ясинь-хана, чтоб те засвидетельствовали их совокупление. А потом, по истечению свадебного торжества, длившегося больше месяца, Манас решил бежать, страшась того, что если ещё немного промедлит, то забудет о Сороке, впервые познав женскую ласку, и боясь от этого воспылать чувственной страстью к своей юной жене.

В тот день она помогала ему одеться как и прежде, сначала, немного прихрамывая на одну ногу, поднесла тёплые штаны, потом рубаху, помогла надеть высокие сапоги с заострёнными наколенниками, украшенными тесьмой, пристегнула золотые застёжки к ременным поножам, охватывающим бёдра и прикреплённые к поясу. А затем, протягивая своему мужу кафтан с меховым подбоем, тихо пролепетала:

— Пока не будет моего господина, я буду носить кумыс на курган его матери… — принимая кафтан, Манас, казалось, на мгновение замер.

— Я на охоту, — попытался успокоит волнение молодой женщины.

— Господин помнит нашу первую встречу? — Манас гукнул. Он даже не глядел на Свободу, когда та приблизилась к нему. Она вскинула руки к его груди, робко провела пальцами по ней, продевая серебряные пуговицы в кожаные петельки. — Это было на празднике Чыл Пазы (Голова года, весеннее равноденствие). Моя лошадь понесла, а я выпала из седла и повисла на стремени. Я помню, как тогда перепугалась. Лошадь тянула меня через всю степь, а я не могла освободить ногу. Я сначала пыталась сорвать пояс, потом расстегнуть застёжку на колене, но не смогла дотянуться, а потом потеряла сознание.