Чтение онлайн

Поднявшись со своего ложа и босиком прошлёпав к матери с чадом, Манас натужно улыбнулся и, подставив пальцы рожками к своей голове, попытался проявить свою доброжелательность к незнакомому сыну. Тот захихикал в ответ, прячась в груди своей матери. Детская улыбка тронула сердце Манаса — выхватив своего сына из рук Свободы и усадив к себе на шею, он побежал с ним вокруг горящей жаровни посреди вежи, не замечая тёплого взгляда своей жены, наблюдавшей со стороны, как те носятся по веже. Потом вдруг её лицо вытянулось и, вскинув руки перед собой, подбежала прихрамывая к всаднику с его "конём".

— Господин, не стоило, — взволнованно проговорила, когда Манас скрутившись замер в полуприсяде, но руками схватившись не за бок, а поддерживая мальца, который вновь стал хныкать.

— Ты — мужчина! — грозно проговорил Манас, натягивая на ноговицы (вид онучей) свои длинные сапоги и пристёгивая их серебряными крючками к ремням на бёдрах, пытаясь хоть так унять плач сына, но тот не сдавался, как и ноющая боль от раны в боку.

Застёгивая кафтан, он подошёл к Свободе. Щёлкнул пальцем плаксу и пристально посмотрел в ореховые глаза своей жены — он только сейчас понял, когда вернулся в курень, что с ней он тоже был счастлив, может быть даже и скучал, может даже и…

Но первую кого он полюбил была Сорока. Тогда он был, что птица в небе, когда потоки воздуха подхватывают, несут, а иной раз сопротивляются, а ты закрутившись ищешь как лечь на них; потом паришь, думая что одолел, взял вверх — наивный. А ещё в небе ты так близко к облакам, что чувствуешь их запах, понимаешь, что живёшь именно сейчас, здесь, тебе всё подвластно. Сорока была тем небом — глубоким, манящим своей густотой ночью, а днём — звенящим своей бесконечностью; небом, которым теперь нельзя обладать. Свобода же — сень под деревом, где хочется укрыться от зноя, от бури и дождя, дарящая благоухание умиротворения.

— Я скоро буду, — сказал перед выходом, поцеловав её в лоб.

В ханской веже было тихо, да и в курене говорили полушёпотом, только кам бубнил свои гортанные молитвы — никто не хотел побеспокоить умирающего хана, беседующего со своим наследником.

— Не проси от меня этого. Я не стану помогать Шарук-хану, — Манас был строптив.

— Манас, ты должен, — Кыдан-хан говорил медленно и даже с мольбой, немного поддавшись торсом вперёд, чтоб быть ближе к молодому человеку, сидевшему подле него, подложив свои пятки под бёдра. — Ты должен объединиться с ним.

— Ты однажды уже хотел объединиться с его отцом, и к чему это привело?! — Манас сдерживал своё негодование, но лихорадочный жар затрепал его. — Твоя жадность погубила мою мать! — наконец, высказал свой упрёк

— Я лишь думал о благе нашего рода..

— Ты сам всю жизнь жил без любви, ты брал себе жён, чтоб заключать договоры. Я не хочу предавать сам себя, — так же тихо, но твёрдо и с надломом, будучи уверенным в своих желаниях, ответил Манас.

— Пойми, Манас, я это делал ради всех степняков. Пока одни учиняют набеги на границы урусов, другие бывают наказаны за это. Кыпчакам нужен Великий хан, который объединит все роды, тогда мы сможем жить в мире между собой, мы станем неуязвимы, — он собрал пятерню перед собой сжав пальцы в кулаке. — Тогда никто не сможет притеснять нас. Поэтому мы и породнились с Ясинь-ханом. Его сын Шарук-хан позволил взять тебе её сестру, он терпел твои вопиющие выходки. Он мог бы покарать нас за неуважение, но он простил тебя.

— Это, наверное, от того, что Свобода хромая, и никому не нужна.

— Не смей так говорить! — Кыдан хрипло выдохнул и поморщился от боли за грудиной.

Откашлявшись кровью и откликнувшись на овечьи одеяла, он продолжил беседу с Манасом, который видя мучения дядьки даже не повёл бровью.

— Он могущественнее тебя, но пошёл на уступки ради своей любимой сестры. Ты должен ценить это и быть ему послушным, чтоб наш род не погиб. Забудь уже о Сороке, о своей мести, забудь, что ты урус… Будь мудрым правителем, — Кыдан почти молил своего племянника, вглядываясь в черты лица, желая лишь одного, чтоб тот жил. — Он больше не простит — он уничтожит всех наших людей, если мы не покоримся ему.

Манас понимал это. Теперь, как никогда, он осознавал ответственность за свой род.

— Я сделаю это, Кыдан-хан, — натужно выдавил из себя Манас.

Как же рвалось его сердце. Казалось, что на его плечи насыпали курган тяжёлого чернозёма и больше не подняться. Он всё понимал: Сорока уже никогда не будет его, отомстить лично ему тоже уже не удастся — Креслав сам это сделает — в этом можно быть уверенным — но вот то что он урус, дитя Эрлиха, появившееся на свет не от близости двух родных сердец, а от похоти насильника, не могло его не мучить.

— Только я не понимаю, как Ясинь-хан дал согласие на нашу свадьбу. Позволить, чтоб проклятое дитя Эрлиха (Эрлих — бог царства мёртвых в тенгрианстве) вошло в их род?

— Ты истинный сын степи, — одобряющие проговорил Кыдан, поднявшись на локтях, протянул руку, положив на плечо племянника свою уже не тяжёлую ладонь, которой Манаса неоднократно был бит ранее.

Но теперь она не пугала его, а наполняла брезгливым чувством пренебрежения. А вот слова, сказанные дядькой, отрадой прозвенели в его сознании, проникая в глубины истосковавшейся души. Он столько времени испытывал свою чуждость здесь, копил в себе всю озлобленность и обиду, которая укоренилась в глубинах естестества. А несколькими словами всё это было выдернуто, что заставило испытать боль и трепет от переполняющей радости.

— Но я сын уруса? — словно не веря самому себе, напомнил дядьке о своём происхождении.

— Твой отец великий батыр…

— О чём ты? — голос дрожал от презрения к своему родителю.

— Как сильно ты возрос Манас, — Кыдан с трепетом в глазах изучал его лицо, за последние годы ставшее совершенно не похожим на его сестру — доселе сохраняющее юношеское очарование, теперь оно стало возмужалым и напоминало одного уруса. — Твой отец, может гордиться тобой…

Серые с подпалинами глаза, в которых блестели скупые мужские слёзы, с недоумением уставились на хана.

— Ты не ослышался, Манас.

— Как ты можешь вести о нём столь благостные речи?

— Выслушай меня, Манас, и решай сам. Ты желанное дитя, Манас.

Дешт-и-кипчак. Девятьнадесять лет назадМесть Креслава была лютой, не знающей сострадания. Она, даже не смотря на добычу в три, головы, которые были освобождены от своих тел и ныне, притороченные к седлу задорно болтались, окрасив ногу лошади свежей рудистостью, которая сначала припеклась на солнце, а теперь вновь размокла от конского пота, так и осталась неприсыщенной — хозяин перстня не был найден — его имя даже под жуткими пытками не выдали ближники, что лишь им одним прибавляло чести.

Креслава не было в курени более двух лун, и теперь он стремился обратно — там Тулай — и хоть ему не позволено к ней приближаться, понимание, что он будет дышать с ней одним воздухом, хоть как-то грело заиндевелую душу мстивца, ищущему и своей смерти. Ему хватало тех мимолётных встреч издалека, чтоб наполниться желанием жить дальше ради справедливости — растущий живот не давал застыть бурлящей клоаке гнева, и Креслав становился яростнее взбешённого тура, который в запале не видел ничего и никого и сносил всё, что ему попадётся. Как же ему тогда хотелось вырвать из Тулай это бремя, бросить псам, самому сожрать, и сгинуть, чтоб больше не напоминать этому миру о своём существовании.