Чтение онлайн

На следующий день после заутрени дружина Исакия вновь собралась в мастерской. Старец проверил, как приготовлен левкас, даже на язык попробовал и, похвалив, Андрейку с Данилкой, наказал ученикам, кому что делать надо… Одним нарезать холст по размерам каждой иконной заготовки, другим покрывать золотистую поверхность досок с выдолбленным ковчегом горячим осетровым клеем. Андрейка, Данилка и оба старца, Антоний и Мисаил, продолжили вырубать углубления в остававшихся заготовках.

После того как ученики обильно покрыли широкими кистями основания будущих икон клеем, другие вырезали холсты и, положив их на заготовки, стали тщательно разглаживать и плотно прижимать ткань, чтобы она приклеилась получше.

Но и в этот день левкасить не успели. Икон было много, работа эта считалась кропотливой, требовала немалого умельства и времени, а дело шло к вечеру. К огорчению Андрейки, пришлось ее отложить до понедельника, ибо завтра было воскресенье. Зато через день после отдыха все принялись левкасить. Белую кашицу тонко наносили на паволок–холст, давали ей высохнуть, и так несколько раз. Потом тщательно полировали поверхность еще с осени заготовленным и высушенным хвощом – травой, смахивающей на маленькое деревцо. Им терли заготовки до тех пор, пока они не становились подобными белому мрамору.

Неожиданно в Троице–Сергиевую обитель приехал ближний боярин великого князя Дмитрий Зерно с сопровождавшими его дружинниками. С полуночи он засел в келье преподобного, а ранним утром так же неожиданно ускакал обратно в Москву. И хоть пригнал боярин поздним вечером, Андрейке удалось узнать у воинов про Лукинича.

Огорченно хмуря свое веснущатое лицо, отрок вошел в келью уже спавшего друга, разбудил его и, шмыгая носом, огорченно молвил:

– Беда, Данилка! Как уехал дядька боле года назад из Москвы в Цареград охранять архиерея какого–то, так по сию пору не воротился, пропал, должно. – И по–мальчишечьи расплакался.

Наконец в Троице–Сергиеву обитель приехал брат Данилки Симеон Черный, которого давно там ждали. В больших и малых глиняных и деревянных сосудах и сосудцах привез он множество размолотых красок, аккуратно закрытых холстом и тщательно завязанных веревочками. А когда живописец развязал их, то не только у учеников, но и у старцев разбежались глаза – такими цветами полыхали они. Золотились охры, темно–зеленые краски казались будто снятыми со старого медного котла, как весенняя трава, гляделись светло–зеленые, цвета утренней зари были алые, июльского неба – лазоревые, полуденной ягоды – темно–красные, нежных лесных цветков, розовые…

Начало мая месяца, как обычно, выдалось прохладным, но в мастерской от множества усердно работающих людей было душно и жарко. Белые рубахи под мышками взмокрели, лица влажные блестят. Данилка и Андрейка, как и все, тоже трут, измельчают краски. Симеон и Исакий вместе с двумя другими старцами ходят между столов, пробуют пальцами истолочь и снова велят крошить и крошить. У Данилки на бородке и усиках поблескивают росинки пота, по лбу и толстым щекам катятся; рука устала, и он нет–нет да перестает работать. Андрейка, хоть тоже взопрел весь, трудится не переставая, с обычной одержимостью. Он и закончил первым. А когда Симеон одобрил, ссыпал алый порошок в глиняный горшок с чистой водой. Долго мешал, перемешивал, пока смесь не стала равномерного светло–красного цвета.

Затем несколько дней ждали, когда вода выпарится, чтобы снять верхний слой, а осадок выбросить. И снова тщательно терли теперь уже саму краску. Наконец закончили, краски готовы, можно приступать к иконописанию.

Вознеся благодарственную молитву Богу, из мастерской степенно вышли Симеон и старцы, за ними гурьбой повалили ученики.

– Завершили, слава Господу! – удовлетворенно дернул себя за темную бородку Данилка и вытер тыльной стороной ладони влажный лоб.

Андрейка, подражая другу, и себя потянул за подбородок, где еще только пробивалась русо–рыжеватая поросль будущей бороды, но, покосившись на Данилку, быстро отнял руку (тот, бывало, посмеивался над ним). Сейчас же старший не обратил на это внимания, жмурясь на заходящее солнце, поворачивался то в одну, то в другую сторону, подставляя разгоряченное лицо и тело легкому ветерку, несущему весенние запахи леса.

– Слышь, Андрейка, как стемнеет после вечерни, давай в Радонеж подадимся! – понизив голос, сказал он.

– Что вдруг? – удивился тот.

– Давеча ходил я туда по горшки для красок и с ладной девкой разговорился. Красна страсть! Умолил ее вечером повстречаться. Вестимое дело, поначалу отнекивалась, а после обещала прийти, да еще и сестренку молодшую привести.

Андрейка оторопел, потом пробормотал растерянно:

– Ты что, Данилка, ведь сие грех…

– И вовсе не грех, мы ж еще не чернецы, миряне. Вот когда постриг примем, тогда грех.

– Нет, – покачал головой отрок. Ежели игумен узнает, враз изгонит из обители.

– Да не узнает.

– Узнает, кто–нибудь да скажет. Нет, не пойду!

– Как хошь, а я пойду. Только смотри, и словом про то не обмолвься!

Назавтра Симеон, Исакий, старцы и ученики вырядились в чистые белые рубахи и порты. В мастерской было прибрано, пол вымыт, обметены стены, волоковые оконца прикрыты, чтобы и пылинка не попала. Уж слишком важный день – начало росписи икон. Помолившись на образ Иисуса Христа, висевший в углу, а потом Иоанну Богослову, покровителю иконописания, все торжественно, бодрыми голосами запели: «Приди и вселися в нас…»

Симеон, переходя от одной покрытой левкасом доски к другой, размечал жидкой темной краской будущее изображение. Следом шли старцы Исакий, Антоний и Мисаил с учениками, наклеивая тончайшие золоченые листочки в местах, где положено располагаться венцу–нимбу вокруг голов святых. Младшие густо натирали листки чесноком и прикладывали их на сверкающую белую поверхность икон так, чтобы они краями заходили друг на друга и блестели ровным золотым цветом.

Далеко не все иконы Симеон размечал по памяти. Под руками у него были две книги: одна, уже изрядно потрепанная, писанная на пергаментных листах, «Иконописный подлинник», другая, лучше сохранившаяся, называлась «Лицевой подлинник», в ней надписи сопровождались изображениями и ликами. По этой книге иконописец выбирал место для венца, от которого уже рисовался сам образ. Андрейка старался запомнить все, что искусный живописец делал: «Берется икона, размечается по ней ровный треугольник, в вершине располагается венец. Для «Крещения» – венец Иисуса Христа, для «Троицы» – среднего ангела, для «Покрова» – Богоматери, для «Сошествия в ад» – сызнова Иисуса Христа…»

Когда старцы и ученики закончили клеить золотые пластинки, стали разводить краски. По указке Симеона добавляли к ним в нужной мере то яичный желток для охр, то вишневую камедь или осетровый клей. Особенно сложно было изготовить золотую краску. Брали свежее яйцо от курицы, выпускали из него белок и клали в желток ртуть, запечатывали еловой серой и снова подкладывали под несушку. Через несколько дней забирали его из–под курицы, разбивали, перемешивали чистым, с ободранной кожицей прутиком – и получалось настоящее золото.

День шел за днем. Под рукой Симеона оживали на будущих иконах лики и простертые для благословения ладони, развевались одежды, творились буквы надписей. Ученики по указке Исакия и старцев помогали знатному умельцу, покрывали поверхность икон золотистой охрой, да так, чтобы не закраска получалась, а живописание. Разделывали одежды пробелами, применяя либо чистые белила, либо другие светлые краски, и тогда изображения гляделись не плоскими, а глубинными, передавая человеческий настрой и чувства – то ли волнение, радость, то ли покой, созерцание. Если такое делалось умело, то казалось, человек стоит, а он только что шел. Это достигалось развевающимися складками одежд, чтобы светились они, длинные необычные одеяния.