Чтение онлайн

Андрейка и Данилка долго не могли отвести глаз от этих фресок, они как бы впитывали в себя все умельство и искусность изображенного, чтобы впоследствии сотворить подобное самим.

– А что, отче, только тут, в Спасе на Ковалеве, так расписано? – спросил Андрейка у келаря.

– Разве не видели вы, иноки, церкву Благовещенья на Городище?

– Нет, отче.

– А Рождества на Красном поле?

– Тоже. Я… – Андрейка хотел еще что–то добавить, но в этот миг отворились настежь храмовые парадные ворота и в церковь, словно черная воронья стая, ворвалась толпа возбужденных монахов.

– Соглядатаи! Послухи московитские! Под иноков обрядились! Гони их с обители! Бей! – кричали они, окружая келаря и парней.

– Чо, чо такое?! – испуганно воскликнул старец.

– А то, чо никакие они не иноки! Погляди, отче Евлентий, что я в ихних котомках нашел! – свирепо тараща белесые шальные глаза, орал воротник, который давеча не пускал парней в монастырь, тряс перед лицом келаря их мирской одеждой.

Бледные, испуганные Андрейка и Данилка, растерянно мигая, смотрели на монахов, не зная, что сказать.

– Чо молчите, иноки, али кто вы там? – рассердился келарь.

Данилка попытался что–то объяснить, начал говорить, что ранее они были послушниками в Троице, а потом ушли и писали образы Господни в мирской дружине иконописной, но голос парня дрожал, заикался, и монахи не стали его слушать. Толпа снова забурлила:

– Бей их, соглядатаев московитских! Тащи их в поруб! Убивай до смерти! Убивай!

Воротник, сжав пудовые кулаки, бросился на парней. Если бы не ключарь, который, раскинув руки, загородил Андрейку и Данилку, святотатство могло бы случиться в храме.

– Упаси тебя Господь, Никитушко, не можно сего чинить в церкви!

– В поруб послухов! Тащи в поруб соглядатаев московитских! – закричали разъяренные монахи и потащили парней из храма.

Во дворе Андрейку и Данилку, как ни старался защитить их келарь, били по–черному, сопровождая это, не глядя на свое духовное призвание, матерщиной. Лишь вышедший на шум и крики игумен остановил осатаневших, не то б до смерти убили. В изодранных рясах, с разбитыми в кровь лицами бросили парней в монастырский поруб.

В начале декабря 1386 года война между Великим Новгородом и ратниками почти двух десятков удельных князей, возглавляемых Дмитрием Донским, началась.

Сотня Лукинича первой ворвалась в Спасо–Ковалевский монастырь. Выбрасывая языки пламени, пробивавшиеся сквозь густой черный дым, там горели кельи, трапезная, хозяйственные постройки, из четырех подкупольных оконец церкви рвался огонь. Это монахи сами подожгли обитель. Дружинники, соскочив с коней, бросились в храм поживиться иконами, серебром с окладов, ризами и пеленами.

Лукинич хотел было прекратить грабеж, но стоявший рядом полусотенный Митяй остановил его:

– Пущай, Антон, все равно сгорит!

Тот заколебался, но тут обоих отвлекли истошные вопли и жалобные крики, несшиеся из подвала.

Сотник увидел горевшие в нескольких местах у церкви большие охапки хвороста и сухой листвы. Теперь он догадался, откуда раздаются крики. Кликнув стоявших рядом десятников, среди которых были Михалка и Антипка, он спрыгнул с коня. Схватив попавшуюся под руку метлу, начал разбрасывать пылающий хворост. Обнажились зарешеченные оконца монастырской тюрьмы–поруба, стали явственней слышны надрывный кашель и стенания узников.

– Вишь, окаянные поруб подожгли! – закричал Лукинич и бросился в церковь, за ним Михалка и Антипка.

Сбежав по ступенькам в подвал, воины сбили мечами большой замок, висевший на двери.

– Выходи! – распахнув дверь, закричал сотник.

Из заполненного дымом поруба стали выбираться люди в оборванном тряпье, бывшем когда–то монашескими рясами. Хрипя и кашляя, со свалявшимися волосами, изможденные, они с трудом волочили ноги, поднимаясь по ступенькам.

– Кто такой? Не душегубец ли? За что в яму кинули? – спрашивал он каждого, кто представал перед ним.

Почти все заключенные были монахи, сидевшие там за различные провинности. Среди них и такие, что просто нарушили монастырский устав, то ли в бражничании, то ли замеченные в связях с непотребными девками. Но находились здесь и стригольники, обвинявшие архимандритов и игуменов в том, что высшие иерархи отступили от заповедей Христа и погрязли в корыстолюбии и стяжательстве. Эти считались особо опасными преступниками. Вот и тут, в порубе Спасо–Ковалевской обители, сидело несколько чернецов из монастырской братии, посмевших обвинить в грехах своего игумена. У некоторых из них спины были исполосованы длинными палками, так выбивали из них «подлинную» правду, а пальцы на руках, завернутые в окровавленное тряпье, гноились и распухли – им вбивали гвозди под ногти, добиваясь «подноготной» правды…

Последними вышли из поруба два молодых чернеца в изодранных рясах, сквозь разрывы которых на их тощих спинах были видны следы палочных ударов. Тот, что шел впереди, был еще вовсе юн, почти отрок, у которого на месте будущих усов и бороды только пробивалась рыжеватая поросль; его поддерживал чернявый постарше. Остановившись перед Лукиничем, юнец оторопело уставился на него, потом едва слышно прошептал запекшимися, искусанными в кровь губами:

– Дядечка Антон, вот здорово…

– Андрейка! – взволнованно воскликнул тот. – Как ты попал сюда?

Парень молчал, по лицу его катились слезы, не мог произнести ни слова, только всхлипывал, не отрывая глаз от дядечки.

– Схватили нас злодеи монастырские, за соглядатаев московских посчитали, – пояснил чернобородый монах с заплывшим глазом. Это был Данилка.

– Вишь, окаянные, мать их! – по–черному выругался Михалка.

– Воистину креста на этих новгородцах нет! – в сердцах воскликнул Антипка. – Что, били? – жалостливо спросил он.

– Ой как били… – протянул Данилка. – Хотели сей день еще и пытку подноготную нам учинить. Тогда пропало бы все наше умельство живописное… – всхлипнул он.

– Давно сидите? – в гневе спросил Лукинич.

– С Лукова дня.

– Вот оно как, – только и промолвил он и, обращаясь к дружинникам, что стояли возле узников, приказал:

– Обдерите со злодеев одежду! – Лукинич показал на монахов, испуганной кучкой жавшихся к ограде неподалеку от ворот монастыря. – И этим бедолагам отдайте.

Воины бросились исполнять наказ. Срывали рясы, камилавки, сапоги, лапти с правых и виноватых. Не слушали никого, хоть некоторые и кричали, что они ни в чем не виноваты. Тех же, кто противился, били, а затем раздевали. Особенно досталось Никитке, главному недругу парней. Он, неистово размахивая пудовыми кулаками, ударил нескольких дружинников, пытавшихся управиться с ним. Его хотели убить, но Лукинич не позволил, велел только покрепче связать.