Чтение онлайн

Кроме финнов, своими хуторами и деревеньками в Восточной Карелии, принадлежавшей до Зимней войны СССР, жили карелы и вепсы, малый народ финно-угорского происхождения. Коренных жителей на огромной территории Восточной Карелии, оккупированной финскими войсками, было всего около 85 тысяч человек. Они относились к финнам как к оккупантам. Часть русского населения, около 20 тысяч человек, были отправлены финнами в концентрационные лагеря для устрашения оставшихся. В финских концлагерях к военнопленным и гражданским заключенным охранники и надсмотрщики относились хуже, чем эсэсовцы в немецких. Жизнь остававшихся на свободе карелов, вепсов и русских в тяжелых природных условиях Севера была голодной. Они ничем не могли помогать партизанам. В этих сложных военных, политических, экономических и психологических условиях стихийного партизанского движения в Карелии практически не существовало.

Но когда бывший комсомольский вождь Карелии Андропов стал генеральным секретарем ЦК КПСС, то холуи из Агитпропа ЦК задумали подготовить книгу об успехах партизанского движения в Карелии и его руководителе, первом секретаре ЦК карельского комсомола Юре Андропове. Подхалимы решили, что надо отличиться чем-то, что было бы аналогом «Малой земли», якобы написанной Брежневым. Узнав об этой «инициативе», Юрий Владимирович в резкой форме запретил даже статейки на эту тему в средствах массовой информации.

Летчик рассказывал мне, что Андропов очень переживал, когда приходил на аэродром отправлять партизанские и разведывательно-диверсионные группы за линию фронта. «Он горбился, как будто физически ощущал тяжесть ответственности, лежащей на нем, — говорил он. — Его глаза почти всегда были печальны, словно он заранее знал, что далеко не все молодые ребята, воспитанники комсомола Карелии, смогут вернуться на Большую землю. Так партизаны называли свой советский тыл…»

Нет сомнений, что Юрий Андропов хорошо запомнил на всю жизнь науку, которую преподавали разведчикам и партизанам профессионалы из НКВД и ГРУ. Он и сам бывал за линией фронта, летая туда на маленьком легком биплане По-2, который почему-то пилоты окрестили «кукурузником».

Я знаю также, что Юрий Владимирович тесно соприкоснулся с деятельностью спецслужб, когда во времена венгерских событий в середине 50-х годов был послом СССР в этой стране. Тогда он вынужден был действовать в полном контакте с личным представителем Хрущева, первым председателем КГБ генералом Иваном Серовым, который много недель проводил в Будапеште, руководя подавлением восстания мадьяр против советского господства. Весьма часто посол общался и с работниками представительства КГБ в Венгрии во время проведения, например, таких специальных операций, как выманивание Имре Надя и некоторых его сотрудников из югославского посольства и депортация их из страны. Мне рассказывали очевидцы, что эта акция проходила трудно. Командовал ею Иван Серов, тогдашний глава КГБ, а исполнителями были сотрудники представительства КГБ, работавшие в Венгрии, и оперативная группа, прибывшая из Центра на подкрепление.

Имре Надь подозревал ловушку и никак не хотел выходить со двора посольства Югославии, пользовавшегося экстерриториальным статусом, чтобы сесть в автобус, который должен был доставить его на другую территорию с таким же статусом. В конце концов он вошел в автобус. Несколько членов мадьярского правительства, укрывшихся у югославов вместе с Надем, уже сидели там. Офицер КГБ, следивший за Надем с улицы, громко постучал жезлом регулировщика по кузову машины, чтобы закрыли дверь и отправлялись. Это был главный условный сигнал операции. Автобус немедленно тронулся и доставил Имре Надя не на свободную территорию, а в заключение на румынской земле, где он через несколько месяцев был судим и расстрелян.

Генерал армии Иван Серов стал в моих глазах первым из предшественников Андропова, о которых я слышал с молодых лет рассказы ветеранов спецслужб, а также моих друзей-журналистов, бывших кагэбэшников, не только знавших самого Серова, но и пострадавших от него. В годы моей работы у Юрия Владимировича многое о привычках бывших до Андропова председателях КГБ дополнили и действующие сотрудники, заходившие иногда ко мне в кабинет познакомиться с новичком на третьем этаже и поболтать. Даже стенографистки из секретариата Юрия Владимировича, с которыми мне было очень легко и приятно работать в силу их интеллигентности и высочайшей квалификации, рассказывали в короткие минуты кофепития в рабочих паузах кое-что о событиях на Лубянке после прихода к власти Хрущева и о прежних шефах КГБ. Особенно злыми словами они вспоминали именно Серова и несносные черты его характера.

Первый председатель КГБ Серов нормальным, но в абсолютной степени подхалимским русским языком общался только со своим хозяином Хрущевым. Как теперь среди чиновников России, так и прежде в сословии функционеров разных уровней в СССР были фантастически развиты низкопоклонство, пресмыкательство и грубый подхалимаж перед вышестоящими начальниками. Лизоблюдов и холуев никогда не смущало даже то, что на их лакейские выкрутасы с осуждением смотрят нормальные люди. Таким был и Серов. Но как только высокопоставленный хам и холуй в звании генерала армии обращался к подчиненным, его речь переходила в смесь визга и нецензурных ругательств. В секретариате Серова были лишь два или три человека, которые способны были переводить злобный визг и хрюканье генерала с нечленораздельных звуков в человеческую речь. Особенно тяжко было даже не генералам и офицерам на совещаниях у Серова, которые потом по крупицам собирали друг у друга то, что указывал и вещал председатель, а стенографисткам. Девушки должны были записывать в форме речи совершенно нечленораздельные звуки и к концу совещания подавать расшифрованную стенограмму на стол шефа. Их спасало только то, что, как правило, рядом с ними садился один из «переводчиков» визга Серова на русский язык и шепотом излагал то, о чем высказывался шеф.

Аналогичный случай произошел в практике Советского государства три десятилетия спустя, когда Горбачев сделал великого комсомольского и партийного оратора Грузии Шеварднадзе министром иностранных дел СССР. Единственное, что отличало в лучшую сторону речь министра-грузина от речи русского чекиста, — это отсутствие матерных слов, насыщавших высказывания Серова. Но министр иностранных дел Советского Союза эпохи Горбачева то ли нарочно, из презрения к государственному языку страны, которую ему было поручено представлять на мировой арене, то ли по неспособности, вытекающей из отсутствия соответствующей части филологического интеллекта или музыкального слуха, выражал свои мысли на заседаниях коллегии МИДа и других совещаниях с таким чудовищным грузинским акцентом и на такой смеси русско-грузинского жаргона, что подчиненные и гости его не понимали и от этого впадали в страх и ужас. На Смоленской площади было так, как если бы в британском Форин офисе министр иностранных дел ее величества общался с дипломатическим персоналом не по-английски, а на смеси уэльского, шотландского языков и кокни. В результате при Шеварднадзе сделали карьеру в ведомстве несколько грузинских мальчиков-дипломатов из близкого окружения Эдуарда Амвросиевича, способных переводить на русский язык синхронно то, что пытался выразить русскоговорящим сотрудникам на своем варварском диалекте министр…

Главным в деятельности Ивана Серова после того, как Хрущев и группа его сторонников в верхушке партии перехитрили Берию и уничтожили его, были превентивный разгром всех спецслужб, созданных при Сталине и возрожденных на короткий срок после его таинственной смерти Берией, и изоляция всех их руководителей, которые когда-либо были так или иначе связаны с «великим вождем и учителем» и его чекистом номер 1. Серов делал это от души, по зову сердца и приказу первого секретаря ЦК КПСС Хрущева. Ему это было также необходимо потому, что тем самым он прятал концы в воду не только от следов массовых и жестоких репрессий, которые проводил Хрущев на Украине с помощью Серова и в Москве, но и собственных кровавых и грязных коррупционных преступлений, совершенных им еще во времена Сталина, когда Серов при Хрущеве был министром внутренних дел в Киеве, а затем карателем НКВД СССР на Северном Кавказе и в Крыму.

Самым интересным в рассказах старых чекистов было то, как Никита Хрущев после прихода к власти начал проведение внутренней политики с того, что стал громить спецслужбы, наследовавшие сталинско-бериевскому МГБ. Мне рассказывали о памятном для всех ветеранов НКВД и МГБ совещании руководящего состава в Центральном клубе имени Дзержинского на Сретенке в феврале 1954 года. Председательствовал на нем первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев. Он представил тогда чекистам их нового шефа — Серова.

Каким образом Серов возглавил главную советскую спецслужбу? Его протолкнул на вершину карательных органов в смутные месяцы острой борьбы за власть после смерти Сталина самый ловкий интриган — Хрущев. Он сумел организовать создание вместо Министерства государственной безопасности, где сидели ставленники Берии и Маленкова, нового государственного органа — Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР, якобы не имевшего ничего общего со своими предшественниками-спецслужбами, перераставшими из одной в другую после Октябрьского переворота 1917 года и до расстрела Берии в 1953-м. Это были Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК); Государственное политическое управление при Народном комиссариате внутренних дел РСФСР (ГПУ); Объединенное государственное политическое управление при Совете народных комиссаров СССР (ОГПУ); Народный комиссариат внутренних дел (НКВД); Народный комиссариат, затем Министерство государственной безопасности (НКГБ — МГБ); снова Министерство внутренних дел (МВД); опять МГБ.

…Первым собранием в первом КГБ руководил сам Хрущев, который выступил с довольно короткой и сумбурной речью. Своими спонтанными негативными высказываниями против чекистов он настроил против себя всех присутствующих. Хотя первый секретарь ЦК и плохо знал работу органов госбезопасности, он стал давать указания, как их надо организовать по-новому, в том числе и внешнюю разведку, в которой абсолютно ничего не понимал, но очень любил читать ее доклады, из которых затем пересказывал своему ближнему окружению международные сплетни о руководителях других государств.