Чтение онлайн

У NN было четыре дочери, и он сам шутил по этому поводу, что все пытался сделать мальчика, но теперь оставил эти попытки. Старшая, студентка на выданье, приезжала однажды в Стокгольм и была весьма мила. Самая юная еще училась в младшей школе, но, закончив четвертый класс в посольской школе в Швеции, уехала с мамой в Москву, под крылышко старших сестер. Мой шеф был очень озабочен сбором для них, особенно старшеньких, приданого и потому отлично знал все адреса магазинов и сроки сезонных распродаж удешевленных товаров. Жена его на эти дни приезжала в Стокгольм, а остальное время проводила в Москве. Шеф давно, видимо еще в первой своей командировки, до Швеции, привык жить один и овладел многочисленными рецептами дешевого питания. Так, однажды на рыбалке он дал мне рецепт вкусного и питательного блюда. Имея в виду рыбную ловлю, которой усиленно занималась вся мужская часть советской колонии в Швеции, как и в других Скандинавских странах, лежащих на берегах богатых рыбой морей, не только для удовольствия, но в большой степени и для сокращения расходов на питание, NN говаривал: «Ведь что такое обед советского командированного в приморских столицах? На закуску рыба, потом уха, на второе — жареная рыба, а на третье — рыбный кисель… И тогда можно привезти домой автомобиль!»

Его рецепт состоял в следующем: не выбрасывать при ужении рыбы даже самую маленькую рыбешку. В стокгольмских водах ее ловилось несметное количество, так что рыбак был всегда с уловом. По дороге надо захватить из магазина лук, морковку и дешевую томатную пасту. Самую мелкую рыбешку не надо даже чистить и потрошить. Весь улов выкладывается в гусятницу, вместе с нарезанным луком и морковью, туда же добавляются томатная паста и чуть-чуть растительного масла. Гусятница ставится в духовку и, когда в ней забулькает, томится на самом маленьком огне не менее четырех часов. Через четыре-пять часов чешуя и рыбные кости делаются мягкими, а все блюдо — похожим на московские консервы «судак в томате». NN утверждал, что такая гусятница с рыбными консервами может стоять в холодильнике не меньше недели, а на столе всегда есть закуска и второе блюдо, особенно хорошее с горячей картошкой.

Первые дни я много ходил пешком по шведской столице, вместо курьера разнося почту по редакциям. Наш шведский экспедитор был в отпуске, а мне хотелось поближе познакомиться с уличным движением, тем более что оно было тогда в Швеции левосторонним, как в Англии до сих пор.

Я внимательно вглядывался в толпу на улицах, видел много раскованной молодежи, старичков, едущих по своим делам на велосипедах. Двухколесных машин, двигаемых мускульной силой, за минувшие два десятилетия стало в несколько раз больше, чем в военные годы, когда нейтральная Швеция испытывала большие трудности с горючим. Но и автомобилями оказались забиты все центральные улицы. Особенно много было машин прославленной шведской фирмы «Вольво», которые уже тогда стремительно вышли на мировой автомобильный рынок.

Естественно, что эти и другие маленькие детали жизни Стокгольма несколько смягчили настороженное отношение к гордецам шведам. Начиналась вольная жизнь международного журналиста. С восьми утра до трех дня я корпел над материалами АПН в помещении бюро и тесно общался с переводчиками наших опусов на шведский язык, занятых в штате бюро. Они были поголовно членами Компартии Швеции. Это были замечательные ребята, в большинстве своем чуть старше меня. Они блестяще знали русский язык, некоторые провели по нескольку лет в Москве, работая переводчиками и шведскими дикторами на иновещании. В этом коллективе было очень приятно работать. Должен признаться, я и тогда уважал зарубежных коммунистов из неправящих партий значительно больше, чем многих своих начальников по КПСС. Ведь они жили и боролись за свои взгляды в условиях, как правило, враждебного окружения даже в самых демократических странах, таких, например, как Швеция. Они подвергались дискриминации при приеме на работу в государственные учреждения, частные фирмы и муниципальные учреждения. Уже тогда многие из них резко критиковали некоторые аспекты внутренней и внешней политики КПСС. Их взгляды стали позже называться «еврокоммунистическими». Но хотя шведская партия раскололась на две — верную Москве и еврокоммунистическую, наши сотрудники организационно остались в промосковской фракции, хотя их взгляды не всегда соответствовали официальной линии их ЦК.

Мои коллеги и друзья в бюро АПН, коммунисты, совершенно не стеснялись задавать мне каверзные вопросы и высказываться негативно о многих сторонах жизни в Советском Союзе, которые они знали не хуже меня. Приходилось иногда выкручиваться, а чаще соглашаться с критикой идиотизма советского начальства и «ленинской политики» КПСС.

После трех часов я ходил на пресс-конференции, которые не посещал мой шеф, знакомился с иностранной журналистской братией и иногда пропускал с приятелями по кружке пива. Обвинений на партсобраниях посольства в «несанкционированных контактах с иностранцами» я не боялся. При первом посещении скромного здания нашей миссии на Виллагатан, 17, представляясь советнику по культуре, который, как я после догадался, оказался резидентом КГБ, я получил от него оригинальное напутствие, совсем не в духе того подозрительного времени.

— Тебе, наверное, говорили в Москве, в выездном отделе ЦК КПСС, чтобы у тебя было как можно меньше контактов с иностранцами? — спросил он.

Я подтвердил его предположение.

— Так вот, — сказал он мне, — наплюй на это и забудь! Заводи как можно больше связей с коллегами-журналистами из других стран и вообще со шведами…

Его смелая рекомендация, из-за которой я его особенно зауважал, сыграла, видимо, в конечном итоге со мной злую шутку. Мое слишком свободное для советского человека поведение в Швеции, очевидно, привело контрразведку этой страны к ложному выводу о том, что я являюсь сотрудником какой-либо из спецслужб СССР. Во всяком случае, в международном списке сотрудников КГБ, опубликованном в известной книге американского автора Джона Баррона в 1969 году «КГБ», было проставлено и мое имя. Эту книжку на русском языке я получил в подарок от своего отца, крупного советского разведчика. Он очень смеялся надо мной, вручая эту книгу со списком: «Ха-ха! Я тридцать лет проработал в ПГУ на оперативной работе и не попал в книгу Баррона! А ты ни одного дня не служил в разведке и фигурируешь в его списке! Ха-ха!..»

Тем не менее исходный совет резидента сразу вызвал мою симпатию к нему и, вероятно, в дальнейшем усугубил подозрения шведской СЕПО — полиции безопасности. Я понял, что это умный и смелый человек. Несколько позже я сблизился с ним на почве рыбалки. Советник занимался этим благородным видом спорта для развлечения, но не ради пропитания, вместе с Юрой Брежневым, который в те годы работал заведующим одним из отделов торгпредства СССР в Швеции. Леонид Ильич еще не стал в те годы генсеком ЦК КПСС, и его сын не вызывал почти никакого внимания у посольской, торгпредской и шведской публики. Юра мне нравился, поскольку был скромным и непритязательным человеком, хотя его страсть к спиртному уже давала о себе знать. Во всяком случае, когда резидент и Юра спорили, на какое место ехать, чтобы больше поймать крупной рыбы, я всегда разбивал руки спорщиков, а призом победителю неизменно назначался ящик коньяка или виски.

Я знал несколько мест в стокгольмских шхерах, где на удочку ловились отличные, почти на полкило, полосатые окуни и даже угри. Кстати, в любой рыбной лавке Стокгольма можно было обменять живого угря на такого же по весу копченого, что мы частенько и проделывали, украшая воскресный стол. На эти уловистые места мы отправлялись втроем длинными северными летними вечерами или по субботам. Я даже на рыбалке не брал в рот спиртного, и меня использовали как постоянно трезвого водителя.

Летом 1965 года в Стокгольме произошел забавный случай, связанный с именем Брежнева. Леонида Ильича избрали генсеком еще в октябре предыдущего года, но шведские журналисты как-то не связали этот факт с тем, что Юра по-прежнему трудился в торгпредстве. Только спустя много месяцев шведская желтая пресса, от своих коллег в Дании, узнала, что сын первого лица Советского Союза работает в стокгольмском торгпредстве. Комплекс зданий торгового представительства СССР, включающий многоэтажный жилой дом, незадолго до этого был сдан в эксплуатацию в аристократическом районе шведской столицы — на острове Лидинге. Жил там в двухкомнатной квартире, с женой и двумя малыми детьми, и Юра Брежнев.

В день, когда шведские журналисты узнали, что на Лидинге живет сын советского генсека, толпы фотографов из десятков газет, журналов и агентств буквально осадили жилой дом советского торгпредства. Большинство фоторепортеров установило на штативах дорогие широкопленочные камеры шведской фирмы «Хассельблад» с телескопическими объективами. В какой именно квартире жил Юра Брежнев, в торгпредстве им отказались сообщить. Тогда по архитектурному плану, хранившемуся в магистрате и добытому за мзду чиновникам самыми проворными из журналистов, фотобратия установила, что в доме было только две трехкомнатные квартиры. В одной из них жил торгпред Харченко, и это было известно шведам — клиентам торгового представительства. Зная наши порядки, репортеры решили, что вторую трехкомнатную квартиру обязательно должен занимать сын Брежнева. Поэтому почти все телеобъективы были нацелены на окна этой квартиры. Но в ней жил на самом деле заместитель торгпреда Иван Стройков. Это был белокурый богатырь с голубыми глазами и румянцем на щеках. Внешне Юра Брежнев был его полной противоположностью — маленький, худенький и чернявый…

В обеденный перерыв того дня, сытно откушав и пригубив чарку, Иван Стройков в белой рубашке, без галстука, подошел к распахнутому окну своей квартиры. Он с удовольствием вдохнул соленого морского воздуха стокгольмских шхер и радостно потянулся. Щелчки фотокамер слились в пулеметную дробь…

На следующий день все столичные газеты Швеции и крупнейшие провинциальные вышли с полосной фотографией Стройкова во всю первую страницу. «Сын Брежнева в Швеции!», «Сын советского вождя в Стокгольме!», «Сын советского генсека торгует со Швецией!» — захлебывались заголовки газет.

Без всякой связи с этим событием, которое невозможно было предвидеть, я заранее назначил на тот вечер заседание месткома, председателем которого был избран за год до этого. Во всех советских колониях за рубежом существовали тогда две «профсоюзные» организации. Первая из них, возглавлявшаяся «секретарем профкома», была конспиративным порождением ЦК КПСС. Со сталинских времен считалось, что про поголовное членство в Коммунистической партии всех советских работников, направленных в длительные командировки за границу — иначе не пошлют, — местная полиция знать не должна. Называть организацию, в которой ставились на учет члены партии, прибывшие из СССР, партийной — было запрещено. Разумеется, для местных властей это было секретом Полишинеля, но так приказала партия.