Чтение онлайн

— Я полагаю, его врачам известно, что вы проходите лечение от бесплодия методом ЭКО?

— Да.

— И они согласились помочь?

— Не совсем так. Они говорят, что Габриель не давал своего согласия на забор у него спермы и поэтому они ничего не могут поделать. Поэтому я собираюсь… добыть сперму сама.

Она крепко держалась за стул в кабинете доктора Самани, вцепившись в сиденье обеими руками, потому что от собственных слов, слетающих с языка, у нее кружилась голова, и она поняла, что на этом все может и закончиться. Она могла надеяться, что сумеет перехитрить докторов, караулящих Габа, могла надеяться, что ей удастся тайком извлечь немного семени из его спящих чресл, пока сторожа этого не видят, и передать сперму тому, кто провезет ее через весь центр Лондона, пока ее яйцеклетки нетерпеливо ждут сперматозоидов, лежа в кювете и наводя марафет. Однако без санкции этого человека, без его желания войти в ее положение и соединить гаметы, чтобы потом поместить получившиеся зиготы в ее организм, все дело обречено на провал.

— Вот как? — откликнулся доктор Самани, и на его лице впервые за все время отразилось удивление. — И как же вы собираетесь это сделать? Отрастить яички? Прошу прощения, это всего лишь шутка. Что значит, он не давал согласия? Что это такое, по их мнению? Какой-то дурацкий фарс? Как зовут его лечащего врача? Я с ним переговорю.

— Пожалуйста, не надо, я уже пыталась.

— Да, но я добьюсь своего. Мы добудем сперму именно вашего мужа, и никого другого.

— Я ни за что на свете не соглашусь на какую-то другую сперму! — выкрикнула Элли.

Доктор Самани остановился и посмотрел на нее. Он не привык к тому, чтобы на него кричали, но был скорее поражен, чем рассержен. Взгляд его карих глаз стал мягче. Элли заплакала.

— Прошу прощения, я не хотел вас огорчить. Я переговорю с доктором вашего мужа.

— Он не станет ничего делать без постановления суда, он так сказал, а к тому времени Габ может умереть, и я… я… пожалуйста, не звоните ему. Пожалуйста.

— Мне жаль тратить время на таких вот докторов; мы помогаем людям заводить детей. Неужели они думают, будто их работа важнее? Судебный процесс… Пфф!

— Пожалуйста, послушайте, — сказала Элли, взяв себя в руки. — Если вы позвоните и он согласится — это будет замечательно, только он не согласится. Он упрется и сообщит о происходящем своему начальству, он тот еще тип, можете мне поверить. Он прикажет внимательнее приглядывать за Габом, может, даже запретит мне его навещать, а мне просто необходимо быть рядом с ним, и моим друзьям тоже.

— Конечно, я понимаю…

— Но не только для того, чтобы ухаживать за ним. Нам надо быть рядом для того, чтобы взять его сперму и привезти сюда, чтобы вы смогли оплодотворить яйцеклетки.

— Как вы собираетесь взять сперму?

— Тем же самым способом, каким это сделал бы он сам; это сделает моя подруга… ну а ее муж привезет контейнер со спермой сюда. Он уже несколько раз проехал по маршруту на автомобиле и уложился в восемнадцать минут.

— Восемнадцать минут… это хорошо, но лучше бы десять. Вы не сможете найти мотоцикл?

— Не думаю.

— Что ж, зато я смогу.

— Но… у вас не будет неприятностей, если вы ввяжетесь в эту историю?

— Об этом не беспокойтесь. Когда придет время действовать, мы будем готовы. Эти люди не встанут на пути научных достижений, не помешают мечтам сбыться! Не беспокойтесь, Элли, мы добудем сперму и получим эмбрионы. А потом будем молиться.

— В последнее время я много молюсь, — призналась Элли, — хотя слабо представляю, кому именно.

— Суть психотерапии, — начала Джули, как только все расселись, — заключается в том, чтобы делать признания, разве не так? В том, чтобы незнакомые друг с другом люди рассказывали о разных вещах, или событиях, или чувствах, о которых они ни за что не заговорили бы со знакомыми, верно? — Она смотрела на Христофора, соединив на обеих руках указательный палец с большим.

— Что ж, — сказал Христофор, — отчасти это так, но лишь отчасти, и дело не сводится только к этому.

Джули покачала головой, по всей видимости не считая это ответом.

— Видите ли, я не знаю, что думать. Если Бог существует, то должна ли я считать, что он всеведущ? — спросила она, после чего умолкла. Все остальные тоже хранили молчание. Она подняла руки, привлекая общее внимание к своему вопросу: — Ну, кто-нибудь мне ответит? — (Клемитиус и Христофор продолжали молчать.) — Хорошо, допустим, что он… или она?.. всеведущ. Мы можем на это только надеяться, правильно? — Она взглянула на Ивонну, которая одобрительно кивнула. — Потому что если он всеведущ, какой нам смысл тут откровенничать? Какой смысл рассказывать на занятиях о том, что не дает нам покоя, раз вы, ангелы Божьи, заведомо обо всем знаете. Так?

— Нет, не так, — ответил Христофор. — Мы не знаем всего, что с вами происходило, — такое попросту невозможно. — Его лицо говорило, что он хочет продолжить, но Джули его перебила.

— Ну ладно. А что происходит с умершими младенцами?

— Прошу прощения? — переспросил Клемитиус.

— Я думаю, вы меня расслышали.

Все посмотрели на нее, а она посмотрела на Клемитиуса, который глубоко вздохнул, приосанился и в свою очередь одарил ее невозмутимым взглядом.

Джули решила, что пришла ее очередь высказаться: решение она приняла накануне вечером, когда лежала, свернувшись в своей постели калачиком, как часто делала в детстве. Но теперь она не знала, что ей сказать. Она не привыкла говорить о себе, собственно, она даже и думать-то о себе не привыкла, во всяком случае так, как этого, по всей видимости, требовала психотерапия и современная жизнь в целом. Она не умела раскладывать свою жизнь на короткие законченные сюжеты и в то же время не понимала, каким образом все те поступки, которые она совершала, могут сложиться в единое целое, имеющее хоть какой-нибудь смысл, в особенности для нее самой. Она просто делала то, что делала, потому что считала это правильным на данный конкретный момент. Этого ей было достаточно.

Но здесь такой подход к жизни явно не годился. И она весь прошлый вечер мучилась вопросом, что можно «вынести на группу» или, точнее, на суд Клемитиуса. Свои колебания? Потихоньку зудящее на заднем плане разочарование? Своих бывших любовников и города, память о которых давно стерлась? Почему бы ей не спросить о своем ребенке, которому, между прочим, в этом году исполнилось бы восемнадцать.

— Да, Джули, я вас расслышал, просто ваш вопрос застал меня врасплох.

— Но теперь, когда вы, наверное, уже пришли в себя, может быть, расскажете, что случается с умершими детьми, а если конкретнее — что случилось с моим мертвым ребенком. Мне очень хотелось бы знать.

Ивонна прикрыла рот рукой, пока Джули сверлила взглядом Клемитиуса.

— Не могли бы вы пояснить группе, о чем вы говорите? — попросил Клемитиус.

Она выдержала его взгляд и холодно ответила:

— Когда мне было семнадцать и я находилась в сложных жизненных обстоятельствах, у меня родился ребенок. Мертворожденный мальчик. Тогда я была замужем за своим учителем английского, который был на девятнадцать лет старше меня. Пока я рожала, он был на дому у своей пятнадцатилетней ученицы, помогал ей делать уроки. Во всяком случае так он заявил судье, когда ее родители выдвинули против него обвинение. Как бы то ни было, я прошлой ночью подумала, что если есть Небеса — а вы говорите, что они есть, — то что это за Небеса… — Она остановилась, пытаясь собраться с мыслями. — Я думала о том, что случается с мертвыми детьми, то есть с детьми, у которых не было, как у нас, шанса делать добро или зло или напортачить с чем-то. Меня терзал вопрос… за что?