Чтение онлайн

Больше всего Мандельштама привлекали те времена, когда быть писателем - значило быть пророком.

Именно с этим связано его отношение к любым попыткам устроиться в новой жизни.

Когда кто-то из его знакомых начинал жаловаться, он чуть ли не вопил сдавленным голосом:

–  А Будда печатался? А Христос печатался?

Или говорил этак покровительственно:

–  Вы слишком большое значение придаете станку Гуттенберга.

Случалось ему делать и специальные заявления:

–  У меня нет рукописей, нет записных книжек, нет архива.
– Процитируем еще раз. У меня нет почерка, потому что я никогда не пишу…

Нельзя сказать, что у него не было оснований чувствовать себя представителем дописьменной цивилизации.

Подобно бродячим проповедникам, Мандельштам трудился на ходу. Вместо того чтобы сочинять за столом, он перебегал из одного угла комнаты в другой.

К тому же, время от времени, Осип Эмильевич говорил нечто странное.

Мы уже упоминали о том, что он мог спутать вещи, очевидные для любого школьника. Да еще и настаивать на этих нелепостях, буквально требовать признать свою правоту.

Конечно, это была своего рода подсказка, тайный шифр. Не мог же поэт прямо сказать, что истории Медеи и Пенелопы ему известны не из книг.

Не сразу великие сюжеты обретают величие. Прежде они существуют в качестве молвы, передаваемой из уст в уста.

В этих случаях автором может считаться едва ли не каждый. Кто-то неточно пересказал, другой не так понял. Один приуменьшил, его собеседник - преувеличил.

Словом, наш современник - «человек эпохи Москвошвея» признавался в самом сокровенном.

Помните египетскую жрицу Варвару Матвеевну Баруздину?

Так вот и поэт некогда находился в толпе, в которой плещутся, вывариваются, рождаются на свет Божий важнейшие новости греческого государства.

Если Будда и Христос - писатели, то перед кем тогда расстилает его брат белоснежные скатерти?

Мандельштама так и подмывало это благолепие превратить в прах.

Не без тайного удовольствия он намечал план действий и представлял поведение будущих жертв.

«Писателям, которые пишут заведомо разрешенные вещи, - провозглашал он, - я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в дом Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда».

Помимо обязательного для всех полицейского чая, некоторым полагалась ссылка.

Это, так сказать, персональное наказание, за особые заслуги перед литературой.

«А я говорю - к китайцам Благого, в Шанхай его…, - торопил расправу автор «Четвертой прозы».

По этой фразе можно догадаться, что же произошло.

Был удобный поместительный дом Александра Ивановича Герцена. Вот где «ощущение личной значимости» казалось само собой разумеющимся.

И вот этого дома нет.

И «ощущения личной значимости» нет.

«Александр Иванович Герцен!.. Разрешите представиться… Вы как хозяин в некотором роде отвечаете…

Изволили выехать за границу? Здесь пока что случилась неприятность…

Александр Иванович! Барин! Как же быть?! Совершенно не к кому обратиться!»

Вот что такое этот Шанхай. Теперь всякий растворен во множестве ему подобных. Это прежде уважали права личности, а теперь поклоняются коллективу.

Конечно, Осип Эмильевич жалеет не о бывшем особняке Герцена, но о завершении целого периода русской словесности.

Для того, чтобы в этом убедиться, надо опять перелистать Мандельштама.

Вот-вот, нашли: в статье о французском писателе Пьере Гампе говорится, что Максим Горький «…«босяков» посадил в почетном углу барского дома русской литературы».

Восстановив пробел, мы проникаем в подсознание поэта и с удивлением слышим нечто совершенно невообразимое.

Подобно ломовому извозчику, Мандельштам ругает своих коллег.

–  Голь перекатная!
– шумит он.
– Босяки!

Как мы помним, поэт не ограничился этими определениями. На следующем витке движения своей мысли он еще добавил стакан полицейского чая и удар палкой по голове.

Человек, неизменно предпочитавший мысль действию, все-таки смог осуществить кое-что из своего плана.

Произошло это в издательстве писателей в Ленинграде, в непосредственной близости от улучшенного его братом быта Клуба литераторов.

В апреле 1934 года Мандельштам в присутствии свидетелей дал пощечину Алексею Толстому.

Это, конечно, совсем не то, что он описал в «Четвертой прозе», но некоторое представление о скандале все же возникало.

Если приблизиться к пчелиным сотам или муравейнику, то сразу начнется переполох. Так же заволновались писатели после этой пощечины. Незамедлительно появились люди, готовые к мести.

–  Выдайте нам доверенность на формальное ведение дела, - кричал известный романист.
– Мы сами его поведем!

Оба эти события - и описанное в «Четвертой прозе», и произошедшее на самом деле - что-то явно напоминают.

Уж не знаменитый ли разгром в квартире критика Латунского? В ту страшную и веселую ночь летели стекла, качалась люстра, жалобно звенели струны рояля.

Кажется, Булгакову пригодилась не только идея разгрома, но и сопутствующей ему ссылки. Как это у Мандельштама? «А я говорю - к китайцам Благого, в Шанхай его». Эту интонацию можно услышать в словах Азазелло о бедном Степе Лиходееве: «Я это и говорю… Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы».

Впрочем, что ж тут странного? Михаил Булгаков и Осип Мандельштам - соседи по московскому писательскому кооперативу на улице Фурманова. Каждому из них ничего не стоило заглянуть к другому по какой-нибудь надобности: нет ли у вас хлеба до завтра? есть ли у вас свет?

В любом доме с удовольствием обсуждают соседей, а в писательском - больше других.

В апреле тридцать четвертого года только и судачили, что об этой пощечине. Большинство считало поступок истерической выходкой, но кое-кто многозначительно отмалчивался.