Чтение онлайн

Помимо прочего, был приобретен стол таких необъятных размеров, что на нем размещались все пять экземпляров рукописи.

Арсений Федорович находил пример не среди героев своей коллекции, а в куда более отдаленных эпохах. В те времена занятие сочинительством предполагало наличие соответствующего интерьера. Даже литераторы, сочувствующие народу, не ограничивались самым необходимым.

Нет более решительного способа перечеркнуть свою жизнь, как превратить ее в сотни неудобочитаемых страниц.

Редкая птица долетит до середины Днепра!

Когда после нескольких десятилетий работы автор собрался ставить точку, рядом не было не только читателей, но и близких людей. Оказывается, сочиняя этот роман, он растерял всех.

Под пером Арсения Федоровича пережитое им теряло краски и превращалось в схему. Сам Харон не перевез столько людей в царство мертвых, сколько этот плодовитый автор.

«Неизвестный без всяких усилий перемахнул на эстраду… - описывает он вечер, на который собрался «весь цвет».
– Неизвестный выпрямился на эстраде во весь рост. На его красивом лице быстро сменялись выражения удивления, презрения, гнева… Затем он рассмеялся и направился за кулисы».

Близость Арсения Федоровича к поэтам и писателям очень относительная. Слишком большая дистанция их разделяла. Совсем не все ему удавалось разглядеть и даже услышать.

Присочинить у него не хватало смелости, а личные наблюдения сводились к тому, что Мандельштама друзья звали Оськой, а у Маяковского была не рука, а ручища.

Из всех героев Лютик получилась наиболее узнаваемой. Тут сходство не ограничилось ростом или прозвищем. Уж насколько автор туг на ухо, а запомнил несколько ее фраз.

Только его жена могла назвать манеру чтения Маяковского «крикостихами Заратустры». Или так ответить на вопрос о будущем ребенке: «Готовлюсь к встрече гостя. Жду его со страхом и надеждой».

Конечно, отдельные черточки не меняют диагноза. Арсений Федорович не только плохо видит и слышит, но многого просто не понимает.

К тому же, как все профессиональные жалобщики, автор мыслит уж слишком глобально. Не только свои, но и чужие недостатки он готов списать на прошлый режим:

«Да, растленный старый мир не умирал. Он, как смертоносный грибок, тлетворным ядом отравлял новые поросли…»

Это мы не выдержали и заглянули на последнюю страницу.

Так оно и есть: там, как в конце задачника, находится исчерпывающий ответ.

Порой отдельные косвенные свидетельства могут сказать больше, чем целый роман.

Вот, к примеру, несколько сказок, написанных для сына. В них рассказывалось о каких-то «фигах в колодце» и прорастающих в желудке вишневых косточках.

Почему человек придумывает страшилки?

Потому, что хочет пожаловаться?

Хочет избавиться от самых страшных своих снов?

Конечно, для жалоб у Арсения Федоровича есть все основания.

В его тетрадке полно слов и реплик, жестов и улыбок, а лиц уже не разглядеть. Практически все, с кем он когда-то искал знакомства, вычеркнуты из сегодняшнего дня.

О большинстве - просто ничего неизвестно.

Кажется, жива Ахматова, но она уже не та худая гордячка, что несколько десятилетий назад. И Мандельштам вроде жив, хотя давно не печатается, а вот Гумилев - точно мертв.

Впрочем, Арсению Федоровичу это уже совсем не важно.

Правда, иногда он берет в руки свою тетрадку и вдруг обнаруживает кое-что интересное.

Нет-нет, а промелькнет на страницах романа человек, алчущий подробностей из жизни знаменитостей.

Так что не только к Лютику и ее матери относятся такие его слова:

«О, да будут они прокляты, да будут тысячу раз прокляты!»

В старости Арсений Федорович написал стихи о том, как они венчались.

Желаете удостовериться? Думается, в данном случае лучше стихи утаить. Не хотелось бы, чтобы их неуклюжесть заставила вас усомниться в его искренности.

Беспомощность этих виршей не отменяет того, что их автор слышал гудение колоколов, видел лицо своей суженой и чувствовал тепло ее руки.

Едва заметная полоска пробивалась из-под многочисленных папок с рукописями. В тонком луче минувшее представало отчетливо, как на экране кино.

Надо сказать и о медальоне с прядью женских волос. Этот невесомый камешек с окошечком хранился у Арсения Федоровича в ящике письменного стола.

Время от времени он его доставал. Держал на ладони. Касался нежной поверхности. Размышлял над тем, что эта непримечательная вещица может быть весомей многостраничного кирпича.

Любую, самую трудную, ситуацию графоман переведет в бумажную плоскость. Сначала попереживает-попереживает, а закончит - чернильными излияниями.

Так оно вышло и в этом случае.

Сочинять повесть в письмах к сыну - совсем не то же, что встречаться с ним или даже звонить ему по телефону.

Не обязательно даже написанное кому-то давать читать! Достаточно того, что он отвел душу, а затем отнес машинистке.

Так накопилось несколько папок с посланиями.

После смерти автора все они попали к адресату, а затем вместе с другими рукописями - были помещены на балкон.

Чтобы достать эти произведения из столь укромного места, требуются навыки эквилибриста. Всякая попытка пройти сквозь Сциллу одной пачки и Харибду другой вызывает извержения пыли.

Картина совершенно апокалипсическая! Кажется, из сочинений Арсения Федоровича выходит их дух. Превращаются в прах его ворчливость, желчность, нетерпимость… В общем, содержание покидает форму и вместе с осенними ветрами улетучивается в пространство двора.

Так же, как в прозаическом произведении, в любом стихотворении есть главное событие.

Существует оно и в мандельштамовском «Возможна ли женщине мертвой хвала?..»

Сначала поэт никак не обращается к Лютику. Что-то мешает ему ее окликнуть, первому вступить в разговор.