Чтение онлайн

— На клочки?

— Да, на клочки.

— Как это унизительно! — Варенька повернулась спиной к окну, как бы безразличная ко всему, что происходило по обе стороны от него.

— Я заступился за тебя! Я…

В знак своей готовности в любую минуту вступиться за Вареньку Володя отодвинул тарелку и встал из-за стола.

— Как это унизительно! — еще безразличнее сказала Варенька. — Ты должен разыскать Нину, ведь ты ее любишь…

Она шлепнула на доску ком мокрого белья и принялась полоскать.

— Но ведь я… я и тебя люблю, — шепотом произнес Володя, с нежностью глядя ей в спину.

Варенька зябко съежилась, словно по ее спине провели чем-то холодным.

— Что?

— Да, мне кажется… понимаешь?..

Володя со страхом ждал ее ответного взгляда.

— А ты не ошибаешься? — голос Вареньки звучал приглушенно.

— Нет, я столько раз себя спрашивал… нет, — отважно признавался Володя.

— А я чувствовала, — Варенька наконец обернулась к нему, бессильно опустив руки. — Чувствовала и догадывалась. Мне только было обидно, что ты молчишь. Никогда ничего не скрывай от меня, ладно? Ведь мы друзья и единомышленники.

Она присоединялась к его словам, как бы не подозревая, что он сам в них не слишком верил.

— Друзья, и только? Значит, ты меня не?.. — прошептал Володя.

— Ты должен вернуть Нину, — так же тихо ответила Варенька.

— Ни за что… — Володя собрал всю свою решимость, чтобы возразить Вареньке, и в то же время он чувствовал себя так, словно бы соглашался с ней.

— Ты должен. Представляю, как ей сейчас плохо, — со вздохом сказала Варенька, словно ей на собственном опыте было известно то, что испытывала сейчас Нина.

— Я останусь сегодня здесь, ведь ты же меня не выгонишь!

В знак своей готовности остаться у Вареньки Володя снова уселся на стул и пододвинул к себе тарелку.

— Конечно, я не могу тебя выгнать, а отец? К тому же где я тебя положу? — спросила Варенька, с недоумением обнаруживая, что называемые ею препятствия вовсе не мешают ей оставить у себя Володю.

— В летней пристроечке, а Николаю Николаевичу мы пока ничего не скажем.

Володя взял ложку и стал доедать остывший борщ.

V

Василий Васильевич давно расстался с мечтой увидеть в сыне свое продолжение и направить его по собственным стопам. Володя был непохож на отца еще тогда, когда носил вельветовые штанишки и чулки на резинках, сбрасывал во сне подушку, ненавидел в бульоне вареный лук и не умел завязывать шнурки ботинок. «Папа, завяжи…» — просил он, собираясь гулять, и Василий Васильевич поднимался из-за письменного стола, ставил его ногу на круглую скамеечку и, в очередной раз показывая, как делать бантик, затягивал шнурки так, что Володя краснел и морщился от боли. «Запомнил? Ну, теперь беги…» — говорил он, сопровождая свои слова поощрительным шлепком, и сын, слегка прихрамывая на одну ногу, выбегал на улицу, чтобы сейчас же забыть отцовские уроки. Молчун и тихоня с длинными ресницами и вьющимися локонами, он нежно тянулся к матери и, подражая ей, тайком крутил швейную машинку, засовывал ноги в ее вечерние туфли, примерял жакет с накладными плечами и даже пробовал душиться духами «Красная Москва». Но стремления подражать отцу Василий Васильевич в нем не замечал, и Володя толком не знал, где он работает и какую абракадабру изобретает.

Когда он подзывал к себе сына для очередного экзамена, Володя с тоской смотрел на брошенные игрушки, с притворным усердием морщил лоб и ждал подсказки от матери. «Прокатные станы», — шептала она из-за спины мужа, но, стоило Василию Васильевичу укоризненно взглянуть на нее, лицо Анны Николаевны принимало невинное выражение школьницы, пойманной на подсказке строгим учителем. «А что такое прокатный стан? Как ты себе представляешь?» — спрашивал он, сажая сына на колени и тем самым делая недосягаемым для незримой опеки матери. Володя упрямо молчал, словно самостоятельный ответ (без подсказки) был равносилен предательству своих и переходу во вражеский лагерь. «…Это машина для обработки давлением металлов между вращающимися валками. Усвоил? Повтори…» Молчал еще упрямее. «Повтори же! — невольно повышал он голос и, лишь заметив в глазах Володи слезы, блестевшие под длинными ресницами, отпускал его с колен. — Никакого стремления к технике!»

Удрученный таким диагнозом, Василий Васильевич пробовал действовать мягче и осторожнее: приносил с завода гайки, болты, подшипники и вместе с сыном собирал из них простейшие конструкции, стараясь побудить Володю к техническому творчеству, но его творческий огонь быстро иссякал, и стоило отойти на минуту, он возвращался к прежним играм. «Никакого просвета!» — сокрушался Василий Васильевич, но Анна Николаевна, в глубине души считавшая, что чрезмерное увлечение техникой пробуждает в детях излишнюю воинственность, успокаивала мужа: «Ничего, пусть играет, во что ему нравится. Ведь он же ребенок! Нельзя подчинить его жизнь твоему честолюбию!» — «Ты не понимаешь… ты не осознаешь…» — доказывал свое Василий Васильевич, но ее непроницаемая улыбка как бы говорила одно и то же: «Ведь он же ребенок!»

Когда сын благополучно окончил школу и перед Демьяновыми встал вопрос о его будущем, роли Василия Васильевича и Анны Николаевны отчасти переменились: он поборол в себе отцовское честолюбие и великодушно предоставил Володе полную самостоятельность в выборе, но либеральная Анна Николаевна вдруг заосторожничала и забеспокоилась, не совсем уверенная, что сын сумеет правильно воспользоваться своей самостоятельностью. В ту пору Володя мечтал об истории и раскопах славянских курганов, о лаврах Ключевского и готовился поступать на истфак. Эти мечты представлялись Анне Николаевне слишком неопределенными и зыбкими, чтобы делать на них реальную ставку, и хотя она всячески поддерживала увлечение сына, благоразумие подсказывало, что технический вуз будет надежнее. Она попробовала убедить его в этом, призывая в союзники Василия Васильевича, но Володя резонно ответил, что он не болванка, которую обрабатывают давлением между двумя валками. Василий Васильевич рассмеялся и с этих пор стал еще решительнее выступать за свободу и самостоятельность.

Он смирился с тем, что сын вместо технического вуза поступил в гуманитарный: свобода есть свобода. Демьяновы скромно отметили это событие, означавшее наступление нового — дай бог, чтобы счастливого и благополучного — этапа жизни. Теперь Володя сам устраивал отцу проверочные экзамены, придирчиво расспрашивая о расселении славян в Восточной Европе, о первых киевских князьях и крещении Руси. Василий Васильевич старался не ударить в грязь лицом, и Анна Николаевна нередко замечала, что тома Ключевского и Соловьева стоят на полках не в том порядке, в каком поставила она: сие означало, что муж тайком наводил справки. Иногда, листая справочник по металловедению, Василий Васильевич, словно прибаутку, твердил: «Рало с полозом, плуг с железным лемехом, соха с асимметричным сошником». А как они волновались всей семьей, когда Володя сдавал первую сессию, — Василий Васильевич по рассеянности даже оставил на вешалке новогодний заказ, а затем уморительно изображал гардеробщицу тетю Машу, которая по запаху обнаруживает забытый сверток. После первого курса Володя уехал на раскопки, и для осиротевших родителей чтение его писем стало одновременно и привычным, и праздничным ритуалом: они усаживались на диван в большой комнате, оба надевали очки и благоговейно вскрывали конверт, дабы не повредить приклеившийся изнутри тетрадный листочек.

Гуманитарное и техническое начало мирно уживались в семье, и Володя не говорил тогда: «Ах, как мне надоели твои блюминги!», «Как опротивели твои шпиндели, муфты и бесшовные трубы!» Он стал говорить это позже, уже женившись на Нине, и Василий Васильевич чувствовал, что причина подобной перемены вовсе не в разнице двух начал. Никто не упрекнул бы Василия Васильевича, что за это время он безнадежно отстал от сына с его гуманитарными склонностями: разве он не занимался живописью и не коллекционировал редкие камни! А взять хотя бы его домашнее актерство — комичные позы, жесты и гримасы, над которыми покатывалась со смеху вся семья! Что ни говори, а была в нем артистическая жилка. Да иначе и нельзя: просидишь бессонную ночь над чертежами, набегаешься по цехам и лабораториям, и нужна разрядка, катарсис, как выражались ученые греки. Конечно, в искусстве он грешил откровенным дилетантством и любой выпускник Суриковского обнаружил бы в его этюдах явные огрехи, но зато в живописи он находил радость и отдых, и поэтому Василия Васильевича больше всего удивляло, что сыну гуманитарные занятия приносили только мучения.

Володя больше не устраивал отцу проверочных экзаменов, не расспрашивал о расселении славян и киевских князьях. Странная вещь — он словно бы крест тащил, мучаясь над летописными сводами и стараясь извлечь из них некое моральное поучение, некую укоризну для ближних: вот, мол, не так живете. Свои мучения Володя возводил в ранг духовности, вкладывая в это понятие особый, не вполне доступный его тощему разумению смысл (мол, ты, отец, человек другого склада, тебе — не понять). Естественно, Василий Васильевич в долгу не оставался, и в семье не прекращались споры, в которых участвовали и Анна Николаевна, и Нина, но самым главным спорщиком был, конечно, сам Василий Васильевич. Он возражал сыну осторожно, мягко, без излишней горячности, хотя порою готов был вспылить от досады. Одного он действительно не понимал: уж если ты пренебрегаешь грубой материей и так стремишься к высотам горним, то пусть это наполняет тебя радостью, как Августина, у которого и прозвище-то было — Блаженный, и всякий подвижник истинный в душе своей блажен, а не несчастен. Иначе какой же смысл! Рассуждать о духовности, а самому оставаться мрачным, на всех обиженным и не уметь устроить даже жизнь своего маленького семейства!..