Чтение онлайн

— Ты вела себя гостеприимно? — обратился он к дочери.

— Что вы! Ваша дочь просто ангел! — сказала Анна Николаевна, обращаясь к Николаю Николаевичу, но как бы проверяя эти слова на Вареньке.

Николай Николаевич понял, что не ошибся в своих тревожных подозрениях.

— Я провожу вас, — сказал он гостье, первой пропуская ее в дверь.

Анна Николаевна ответила благодарной улыбкой, показывающей, что она умеет ценить вежливое обращение, которого ей так не хватало при беседе с Варенькой.

XVI

«…и не будет никакого Тбилиси, и они вернутся в Москву, и все пойдет по-старому». Эта странная неожиданная мысль возникла тогда, когда Нина и ее мать посмотрели на свободную полку купе и разом отвернулись друг от друга, словно люди, опасающиеся столкнуться из-за того, что каждый стремится первым уступить дорогу другому. Обе представили, что в конце вагонного коридора сейчас покажется Володя, порвет в клочки их билеты, подхватит чемоданы, и не будет никакого Тбилиси, и они вернутся… и все пойдет… Да, да, эта мысль возникла именно тогда, а чуть раньше, на низкой заснеженной платформе перрона, в толпе, ожидающей подачи поезда, Нина об этом совсем не думала. Не думала и в такси, не думала и дома, укладывая в чемодан вещи. А тут возникло, обозначилось в сознании болезненным бугорком, и она поймала себя на желании, часто дразнившем ее в детстве: сорвать присохший к ране бинт и удовлетворить запретное любопытство к боли. После безуспешных попыток справиться с этим желанием Нина не выдержала и все-таки выглянула из купе, но в коридоре толпились лишь опаздывающие пассажиры, и вскоре один из них — сухопарый военный с обтянутым ремнями баулом — занял свободную полку:

— Вы позволите?

— Да, да, пожалуйста, — поспешно отозвалась мать и с новым выражением лица посмотрела на Нину, как бы отвечая на прежний взгляд дочери, заставивший ее отвернуться в сторону. — Вы тоже едете в Тбилиси?

Этот вопрос мать задала с особой заинтересованностью, показывающей, что, разговаривая с попутчиком, она намеренно предоставляет Нине возможность сосредоточиться на своих мыслях. Военный ответил, что в Тбилиси он не едет, а сойдет на маленькой станции, где поезд стоит всего две-три минуты. Этот ответ почему-то разочаровал мать и заставил сочувствующе обернуться к дочери, как бы разделяя угаданное в ней разочарование.

— А вы до Тбилиси? — спросил попутчик, чтобы поддержать разговор, но мать лишь кивнула ему в ответ, теряя всякий интерес к беседе.

Военный посмотрел на часы и сказал, что до отхода поезда осталось десять минут.

— Скоро… скоро поедем, — отозвалась мать с довольным видом человека, уставшего дожидаться того, что неизбежно должно наступить.

— Скоро поедем! Скоро поедем! — обрадованно закричал Мишенька, но Нина одернула его:

— Замолчи!

— Ниночка, зачем так резко! — заметив напряженное состояние дочери, мать попыталась ее успокоить, а Мишенька притих, опасаясь привлекать к себе внимание рассерженных взрослых. Нина через силу улыбнулась, как бы уверяя окружающих, что их попытки на нее подействовали. Она вывела сынишку в коридор и стала показывать огоньки в окне.

— Маленький огонечек… большой.

Мишенька считал огоньки, а сам искоса смотрел на военного, как бы стараясь определить по его поведению, скоро ли тронется поезд.

— Скоро? — шепотом спросил он у матери.

— Да, да, — ответила Нина и усадила сынишку на откидной стул, чтобы получше завязать ему шнурок на ботинке, но Мишенька болтал ногой, и ей никак не удавалось поймать концы шнурков.

— Перестань сейчас же! — сказала она, но он не унимался и, когда она наклонилась поближе, нечаянно ударил ее ногой по подбородку.

Нина закрыла лицо руками и притворилась, что плачет — нарочно, чтобы испугать его. Мишенька и в самом деле испугался, но, чувствуя себя виноватым, не решался этого показать и лишь обидчиво тер глаза:

— Мама, ну не плачь! Мама, ну не плачь!

— Уходи, негодный! — сказала Нина, не отнимая ладоней от глаз, и, когда сынишка в расшнурованном ботинке затопал по коридору, она почувствовала, что и на самом деле плачет.

— Ниночка, что с тобой?! — мать обняла ее за плечи, стараясь унять озноб в теле дочери.

— Я никуда не поеду! — крикнула Нина, отталкивая ее от себя и с враждебностью глядя на стрелки ручных часов.

— Хорошо, хорошо, — сказала мать, соглашаясь с ней так, как соглашаются с людьми, чье желание невозможно выполнить.

— Не по-е-ду! — упрямо повторила Нина, как бы заставляя мать сначала с ней не согласиться, а затем намереваясь убедить ее в своей правоте.

Оставалось пять минут до отхода.

XVII

Когда у Демьяновых родился сын, они жили у Колхозной площади, в трехэтажном домике с черным деревянным верхом и кирпичным низом, прокопченным козырьком над печной трубой, зарешеченными подвальными окнами, кошками в форточках и голубями на карнизах. Домик этот окружали сараи с погребами и поленницами дров, красные тесовые ворота, заросшие лебедой, покачивались от ветра, во дворе пахло стиркой и над железными бачками, именовавшимися помойкой, кружили изумрудные мухи. У Демьяновых была комната в самом конце коридора — угловая, с выступом изразцовой печки, разделенная на две половины буфетом и потому обладавшая правом называться не комнатой, а квартирой. Демьяновы так и говорили: «Надо заплатить за квартиру», «В квартире пора делать ремонт», — хотя их почтовый адрес не отличался от адреса других таких же квартир, расположенных по обе стороны длинного коммунального коридора. Просыпаясь по утрам, Анна Николаевна слышала голоса соседей на кухне, шипенье постного масла на сковородках, кашель застоявшейся воды в проржавевших кранах и скрежет печной кочерги, ворошившей прогоревшие угли. Анна Николаевна отворачивалась от стены, завешенной большим восточным ковром, долго смотрела в потолок, определяя, не прибавилось ли подтеков в сыром углу, а затем поднималась с кровати, ставила ноги на маленький коврик с таким же восточным орнаментом, набрасывала выцветший халат, просовывала ноги в стоптанные туфли и, склонившись над деревянной кроваткой Володи, поправляла ему одеяльце и вытирала скопившуюся в уголках губ слюну.

Василий Васильевич в это время стоял на задней площадке трамвая, мотавшегося из стороны в сторону на крутых поворотах, и, повернувшись спиной к наседавшей на него толпе, старался представить, что сейчас делается дома. Жену, встававшую ночью кормить ребенка, он никогда не будил по утрам, сам жарил себе яичницу или варил пельмени, завтракал на краешке кухонного стола, трогательно заботясь о том, чтобы испачкать поменьше посуды и не оставить после себя мусора. Здесь же, на кухне, он завязывал галстук, вставлял в прорези манжет массивные запонки, брал в руки портфель и, подняв тяжелый дверной крюк, пропадал в темноте улицы. Анна Николаевна просыпалась через час после этого и, благополучно сдав ребенка на руки приходящей няне: «Вы ему, пожалуйста, сварите кашку, а молоко я оставила в бутылочке», — убегала на службу. Ни усталости, ни уныния она в ту пору не знала, коммунальные трудности переносила с веселым задором и, когда Володя немного подрос, стала заговорщицки подбивать мужа на второго ребенка. Однажды так и сказала, прикладывая к его плечам недовязанный свитер: «Васенька, давай рискнем. Ну что нам стоит!» — но Василий Васильевич завел старую песню о том, что в их условиях это невозможно, что он и так потерял лучшие годы на войне и теперь ему надо наверстывать упущенное. «Нет, Анна, это несерьезная постановка вопроса», — произнес он в конце свою излюбленную фразу, означавшую упрямую готовность стоять на своем.

Анна Николаевна, с горечью принявшая этот отказ, сдалась не сразу и еще долго убеждала мужа, что Володе нужен братик, что без этого он вырастет избалованным и эгоистичным, что сама она создана для материнства и видит свое призвание в воспитании детей, что она возьмет на себя все трудности и постарается оградить его от мелких забот, но Василий Васильевич оставался неумолим, и постепенно она смирилась. Смирилась и даже стала говорить себе, что муж полностью прав и у них действительно нет условий, что Василию Васильевичу надо расти и продвигаться по службе, а не растрачивать впустую драгоценные годы. Говорила не оттого, что была убеждена, а для того, чтобы убедить себя, приучить к мысли о разумности приносимой жертвы, подавить навязчивые сомнения. Со временем и это ей удалось. И Анна Николаевна начала замечать, что ревниво следит за успехами мужа, вникает во все подробности его отношений с начальством, по-детски радуется каждому повышению и каждой прибавке к зарплате, хотя деньги для нее — не кумир и за праздничным столом, среди начальников и сослуживцев мужа, она умеет от имени их жен произнести лихой тост: «С капитализмом у нас покончено, поэтому деньги в наше время почти ничего не значат. Даже если они есть, на них ничего не купишь. Поэтому я считаю, что реальные ценности не в деньгах, а в положении (это слово выделялось с лукавой многозначительностью), к которому вы, дорогие мужья, и должны стремиться». Пробудившееся в ней честолюбие распространялось не только на мужа, но и на окружавшие его предметы обстановки, поэтому дома у Демьяновых вскоре все преобразилось: железную кровать с полосатым матрасом на проволочной сетке заменили двуспальным гарнитуром с зеркалом и полированной тумбочкой, легкие занавески — тяжелыми плюшевыми портьерами, алюминиевые миски и ложки — фарфоровым сервизом на двенадцать персон с супницей и блюдом для заливного. Вместо комсомольских косынок и блузок Анна Николаевна стала носить бархатные платья, пальто с чернобуркой и лаковые черные туфли. Вместо короткой стрижки — делать укладку, красить ногти и подравнивать пилочкой.

Та забота, которой она готовилась окружить многочисленных детей, сосредоточивалась на одном Володе. «Володечка, выпей горячего молока». — «Не хочу». — «Выпей, пожалуйста. Вчера у тебя было красное горло». — «Я уже пил. Не хочу. Хватит». — «Выпей еще стаканчик. Ради меня». — «Не хочу, не хочу, не хочу!» Анна Николаевна считала: лишенный братиков и сестренок, Володя должен иметь самую лучшую одежду, самые дорогие игрушки, самых воспитанных и умных друзей. Поэтому и друзей и игрушки она подбирала сама и прежде, чем привести (или принести) их в дом, придирчиво оценивала с самых разных сторон. Приглашенные на праздник гости проходили тщательный таможенный досмотр — сабли, кинжалы, пистолеты решительно изымались из набора подарков, и Володе доставались лишь кубики, машинки и железная дорога. Он катил по рельсам аккуратные вагончики с нарисованными окнами и играл в настольные игры с мальчиками, умевшими держать нож и вилку, вытирать салфеткой губы и учтиво произносить: «Благодарю вас…» — слегка склоняя при этом голову. Анна Николаевна подавала им чай с кусочками домашнего кекса и угощала клубникой, посыпанной сахарной пудрой. Ее душа была спокойна оттого, что Володя не носился по улицам и не виснул на заборах, как дворовый мальчишка, и она радовалась его образцовому послушанию, казавшемуся признаком согласия и взаимопонимания меж нею и сыном. Василий Васильевич тоже был доволен тем, что у них растет тихий ребенок, не устраивающий дома шума и беготни и не отрывающий его от занятий просьбами погулять и покататься на санках. И лишь один Володя не чувствовал никакой радости оттого, что был послушным и тихим, и, доставляя радость матери и отцу, как бы откладывал про запас свою неудовлетворенность, ведя ей строгий счет с тем, чтобы когда-нибудь предъявить его ближним…

…В воскресенье Василий Васильевич доблестно разыгрывал из себя отдыхающего, уверяя жену, что теперь отлично понимает, почему никакая толпа покупателей не заставит продавца магазина пожертвовать хотя бы секундой обеденного перерыва. «Закон психологии!» — утверждал он, демонстративно принимая позу отдыхающего продавца, этакого заспанного дяди Васи, торгующего тухлой селедкой и прокисшими помидорами. Но актерского азарта хватило ненадолго: вскоре он не выдержал и все-таки позвонил своим. Анна Николаевна обреченно прикрыла дверь в кабинет, наперед зная, что теперь начнется прокатка мелких профилей — бесконечные разговоры о листовом металле, о бесшовных трубах, о валках, шпинделях и муфтах. В это время в прихожей раздался отрывистый и робкий звонок. Анна Николаевна прислушалась. Звонок повторился. Она еще раз взглянула на дверь кабинета, словно бы колеблясь, открыть ли самой или попросить об этом мужа, но когда звонок зазвонил в третий раз, поспешила открыть. На пороге стояла Варенька, в сапожках, в телогрейке, в платочке, завязанном под подбородком.