Чтение онлайн

Николай то же разглядывал ее и произнес не сразу:

— Вот так встреча… Вы ко мне? — почему-то спросил Николай, как будто кто-то другой жил в этой квартире.

Чернова просто кивнула головой, слова как-то и где-то застряли, а он отодвинулся в сторону, освобождая проход.

Николай провел Валентину в комнату, показал рукой на кресло.

Присаживайтесь. Чай, кофе, может чего покрепче?

Валентине сразу вспомнился тот бульбулятор, которым он кипятил воду и она улыбнулась.

— Давайте начнем с чая…

— Давайте начнем, — в ответ улыбнулся Николай.

Его позабавило слово «начнем». Включив телевизор, что бы гостья не скучала, он удалился на кухню. Через пару минут вернулся, расставляя на журнальном столике чайник, заварник, кружки и печенье с сахаром. Потом еще раз ушел и почти сразу вернулся, но уже с бутылкой мартини и рюмками. Провел рукой над столиком, как бы показывая жестом — выбирай.

— А я все вспоминаю тот ваш кипятильник, бульбулятор, кажется, — улыбнулась Чернова, — но, давайте начнем с мартини. Так будет легче.

Волнение у Черновой улеглось после первых фраз, и она с удовольствием почувствовала, что нет у Николая той прежней отчужденной напряженности, как в первую встречу.

— Да-а, иногда приятно вспоминать старое. Хотя в девяностые годы уже появились нормальные чайники, но мы еще пользовались по старинке проверенным методом. — Он разлил мартини. — Я часто вспоминаю те времена, и вы знаете — вспоминаю хорошее. Хороших парней, интересные или смешные, прикольные случаи. — Он поднял рюмку. — Давайте выпьем за встречу. Честно говоря, никак не ожидал вашего появления.

Они выпили и Валентина попросила:

— Расскажите какой-нибудь интересный или смешной случай.

Так сразу — даже и не знаю… — он задумался на минутку. — Они как-то сами собой приходят на ум, по ситуации… Но, вот хотя бы этот… Давно это было, не ОБЭП, а ОБХСС тогда называлось подразделение. Подъезжаем мы к одному заводику, там коньяк разливали, таскали, конечно, спиртное работники, а мы, как могли, боролись с этим. Машину ОБХССную, естественно, знали все заинтересованные личности. Вот, едем и видим — мужичок один от проходной с двумя 20-литровыми канистрами топает. Увидел машину, заметался. Куда бежать — не успеет. Поставил канистры, встал рядышком, закурил. Мы подъехали, спрашиваем: «Ну, что? Попался с поличным. Бери канистры и в машину». Куда там — такую бурную деятельность проявил, что хоть медаль давай. И что канистры эти злополучные давно здесь стоят, и что шел он нам позвонить, и не его они вовсе, и не притрагивался он к ним никогда, и что в них не знает, естественно. А мы и говорим: «Так отпечатки же твои на канистре остались». «Какие отпечатки? Остались, конечно, — быстро сообразил он, — потому и остались, что вам помогаю — вон сколько свидетелей подтвердят». Тут народ стал собираться, а тип этот действительно канистры схватил и сует их нам в машину. Так и не доказали мы ничего.

— А канистры?

— А что канистры? Оформили, как положено, составили акт на всякий случай и уничтожили коньячное содержимое путем выливания на землю.

— Так на землю и вылили на самом деле? — удивленно переспросила Чернова.

— Зачем же на землю — в желудок вылили.

— В какой желудок? — сначала не поняла, а потом расхохоталась Валентина.

— Вот… имел место такой случай. Кто-то посмеется, кто-то упрекнет злоупотреблением, а кто-то вообще никак не отреагирует. Случай один, а интерпретация разная.

Николай снова разлил мартини, давая понять своей последней фразой, что пора переходить к более серьезному разговору.

— Я часто, Николай, вспоминаю нашу тогдашнюю встречу. Особенно последний месяц. Так я и не написала ничего, а вот теперь хочется, — начала переходить к делу Валентина.

— И что же случилось за этот последний месяц?

— То, что было со мной — вы наверняка знаете, — Николай кивнул утвердительно. — Тогда я не написала никакой статьи, естественно ошибалась во многом, например, в восприятии действительности. И хотелось бы извиниться…

— Вы же не за этим ко мне пришли, — перебил ее Николай.

— Не за этим, — согласилась Чернова. — Помните, вы возбуждали уголовное дело в отношении некоего Поповича?

— Попович… банкир этот… Конечно, помню, как не помнить.

— Так вот, я выяснила, что он и не осужден вовсе. Почему?

— Почему? — вздохнул Николай. — Да просто потому, что прокуратура, в лице своего обвинителя, отказалась в суде от обвинения. Вот и все.

— А вы что?

— А я что? Ничего. Что я могу сделать?

— Разве он не виновен?

— По закону — выходит так.

— А по совести?

— А по совести — это гад, каких мало. Я вообще ошарашен таким результатом. Многоэпизодные железобетонные доказательства… И на тебе — отказ от обвинения. Но зачем вам это? Даже если представить невозможное — вновь вернуться к делу — пятнадцать лет прошло, все сроки давности истекли и он сейчас действительно не подсуден.

Николай налил мартини и выпил. Чернова поняла, что он переживает. И не потому, что большой труд ушел насмарку, а потому, что преступник, настоящий преступник, ушел от наказания. И не просто ушел, а при этом совершил и еще одно — дал взятку, очень большую взятку, которую сейчас невозможно доказать, но в существовании которой сомнений нет.

— Не знаю, может там и есть какие-то нюансы, позволяющие возобновить дело, не знаю. Но я не об этом. Я так и не написала тогда статью — почему бы не написать сейчас? Пусть узнают об этом все, пусть знают, что живет здесь и дышит, коптит небо этот поддонок Попович.

— Вы опять за старое, кто же вам разрешит? — махнул рукой Николай.

— А вот здесь вы не угадали, вернее ошиблись. Я же не собираюсь юридически его обвинять в чем-то. Многие забыли, а многие и не знают, что такой факт имел место. Нет ничего опаснее, чем заронить сомнение в души людей. Я напишу без юридических обвинений, но напишу так, что каждый будет считать его преступником, ушедшим от наказания. Очень и очень не комфортно станет ему находиться в обществе. Пусть хоть такое наказание, но он понесет. Он же королем себя тогда чувствовал — оправдали без вины виноватого, многие приходили с сочувствием. А с чем сейчас придут — пусть петушком себя почувствует.

— А вы знаете, что на зоне это слово означает?

— Знаю, поэтому и говорю. Пусть, может быть, он и не петух, но пусть ощущения его будут сродни петушиным.

Николай засмеялся.

— Крепко вы его хотите опустить.

— Вот именно — опустить. Не в зоновском смысле, но опустить. Пусть походит, поживет опущенным. — Чернова опрокинула по-мужски рюмку мартини в рот. — Я ознакомилась со всеми материалами уголовного дела, — продолжила она, — Попович давал много показаний, признавая свою вину, писал явки с повинной, рассказывал и при адвокатах, как брал взятки и все это зафиксировано не только протоколами, но и видеозаписью. Как же он сумел отвертеться?

— Как сумел отвертеться? Деньги, большие деньги решили вопрос. В суде он отказался от всех своих показаний, заявив, что они добыты под давлением. Умные адвокаты понимали, что если суд, в обычном порядке, все равно вряд ли поверит в то, что показания из Поповича получены с применением давления, значит нужно применить необычный порядок. Слишком много раз он повторял свои показания, слишком много фактов добыто следствием. Вот и отказалась прокуратура от обвинения. А суду пришлось согласиться. Если бы, как обычно после прений сторон, суд удалился принимать решение, то приговор бы был железно обвинительным, а так суд ушел рассматривать отказ прокуратуры от обвинения. Вот и решилось все само собой. Очень умный ход адвокатов, конечно, и цена его, полагаю, не малая. Что ж, свобода того стоит.