Чтение онлайн

«Любовница». В какой-то момент он был очарован одной женщиной, товарищем по партии, с которой на какой-то период они даже перешли на «ты». Никаких следов иной близости не сохранилось. Они неоднократно жили втроем – он, его жена и она, – и похоже, что это не стесняло ни одного из участников этого трио. Как-то, когда они уже расстались, в письме она пожаловалась ему, что падает от усталости, недовольна своей работой и что вообще глубоко несчастна в жизни. В ответ на это он написал ей, как прекрасно провел отпуск, как много купался, загорал и охотился. Ее восторгам по поводу романтических отношений между великими людьми он неизменно противопоставлял достоинства пролетарской семьи.

Нет, решительно, ни в жизни, ни в личности Рихтера не было и намека на любовь. Сам же он, все так же раскачиваясь взад-вперед, внимательно следил за ходом судебного разбирательства, а на плотоядных губах у него играла насмешливая улыбка: любовь? да на что она?

Но Аватур Музания не отступался. Рихтер ведь был человеком партийным, так, может быть, основанная им партия заменила ему и семью, и дружбу, и любовные ухаживания, короче говоря, человеческое тепло? Он принадлежит к натурам, в которых отцовское начало чудовищным образом подавляет все остальное. Ангел-хранитель не смог дать по этому поводу никаких показаний. О своей партии Рихтер имел обыкновение говорить, что она – не Армия спасения, не какая-нибудь там благотворительная организация, а оружие революции. То есть каждый здравомыслящий и порядочный человек должен был быть революционером, а значит, принадлежать партии, которая, по мнению Рихтера, была права во всем, даже в тех случаях, когда ей приходилось коренным образом менять свое мнение. А любому, кто не вписывался в эту картину, ответ один: «Свернуть башку!» Короче, трудно утверждать, что наш друг любил людей, даже своих соратников, от которых он требовал верности во всем и – чего проще! – высшего самопожертвования.

Зеанпуръух из природного своего доброжелательства, а возможно, для того, чтобы сделать приятное Аватуру Музании, высказал следующее предположение: но если не людей, так, может быть, Рихтер любил какие-нибудь вещи, красивые виды, занятия для души.

Ангел-хранитель вспомнил, что однажды спрашивал у Рихтера, любит ли тот реку, на которой провел свою юность; тот лишь пожал плечами. Он помнил, какие цветы росли у его родного дома, однако незаметно было, чтобы он особенно любил их. Литература? Для него существовала лишь одна хорошая литература – та, которая способствовала революционному прогрессу, а вся остальная была плохая. Он мог без конца слушать «Патетическую сонату» и революционные песни, но когда рабочие решили сыграть в его честь старинную мелодию, он потребовал прекратить: «Не могу я слушать музыку – я от нее добрею». Правда, никто, кроме него самого, никогда этого за ним не замечал. Даже если и была у него такая слабость, он тщательно ее скрывал. Мункар – судья с черным лицом и голубыми глазами – простодушно, а может, и с долей сарказма, предположил, что, не любя ничего и никого, Рихтер, возможно, любил просто Бога, как любили его когда-то столпники и пустынники.

Нет, отвечал ангел-хранитель, сокрушаясь все больше и больше. Рихтер не любил Бога. Он считал, что все, что касается религии, – это мелкобуржуазная слякоть и что «любое заигрывание с Богом отдает некрофилией». В шестнадцать лет он выбросил свой крестильный крестик на помойку. А в пятьдесят сотнями сносил церкви и тысячами расстреливал священников, монахов и монахинь. – Да что же это за человек такой?! – воскликнул Аватур Музания.

Ангел-хранитель стал путаться в деталях. Этот великий хвастун, только и твердивший все время о действиях «энергичных, решительных, беспощадных» и ежедневно занимавшийся шведской гимнастикой, чтобы быть готовым к борьбе, оказался на деле человеком крайне осторожным. Его ни разу не видели ни на одной баррикаде. Завладев властью, он окружил себя семнадцатью телохранителями и без конца вдалбливал им их обязанности. Если на него нападали на улице, он отдавал злоумышленникам все, что у него было, не думая даже воспользоваться оружием. Этот поборник революционной бедности лопал из нескольких кормушек, позволяя содержать себя сразу нескольким издателям, своей матери, жене, партийным меценатам и просто членам партии, которые тоже вносили в это дело посильную лепту. Не переставая ныть и сетовать на полуголодное существование, он через день бывал в театре и не раздумывая уходил в первом антракте, если пьеса была ему не по душе. Ему нужна была прислуга для ведения хозяйства, опытный корректор для правки гранок, вся семья находилась у него в услужении, и он был полностью доволен таким порядком вещей. Однако он не просто наслаждался комфортом, который ему удавалось себе организовать и в ссылке, и в подполье, – он был убежден, что комфорт этот им вполне заслужен, ибо он – воплощенная революция, а воплощенной революции положено жить с удобствами. Именно поэтому он и о здоровье своем пекся чрезвычайно, пользуясь услугами лучших врачей. Иное отношение к здоровью должно было казаться ему преступным, почти кощунственным: такой прекрасный механизм просто необходимо содержать в порядке. При этом он сам пришивал себе пуговицы, надраивал до зеркального блеска ботинки, каждое утро собственноручно стирал пыль с книг и с письменного стола, не выносил шума, расписывал свои дни как по нотам, смаковал сплетни… Было в нем что-то от старой девы. Комфорт – да, но роскошь – никогда. Он не курил, не пил, и когда стал безраздельным владыкой над двумястами миллионами душ, продолжал брать в городской библиотеке «Рокамболя».

Мункар поинтересовался, не было ли в Рихтере гордыни.

На что ангел-хранитель, заикаясь от робости, ответил примерно следующее:

– Ну, как вам сказать? В нем нет тщеславия, он никогда не говорит о себе, абсолютно равнодушен к лести, всякое позерство ему чуждо. Правда, он терпеть не может проигрывать в шахматы, а это и есть симптом такой чудовищной гордыни, что я прямо не знаю. Рихтер считает себя непогрешимым во всем. Он уверен, что знает все лучше других, а потому спорить с ним просто невозможно. Если кто-то не соглашается с ним полностью, тот обязательно будет либо последний дурак, либо мерзавец, либо сразу и то и другое. Своим собеседникам он все время говорит: «Да поймите же наконец!» или «Ну как же вы не понимаете?», при этом «не понимать» – значит не разделять его мнения, а следовательно, быть немедленно обруганным последними словами, изгнанным, ошельмованным. Любой разговор с Рихтером превращается в сентенциозный, поучающий монолог, в котором он вдоволь ссылается на самого себя, в полной уверенности, что его долг – просвещать тех, кто способен «понимать», и что самого его никто ничему научить не может. Ну, ладно бы он разоблачал внутрипартийные интриги, анализировал международную обстановку, учил, как надо захватывать власть, обличал заблуждения своих противников, но он ведь позволял себе тот же менторский тон, рассуждая, например, о философии, в которой он был полнейшим нулем. Самое удивительное, что это ничуть не сказывалось на авторитете, которым он пользовался у своих последователей, вовсе наоборот. На самом деле авторитет этот основывался не на большем, чем у них, стремлении к истине, а на внутреннем превосходстве, которое навязывалось им во всех областях жизни… За исключением разве что шахмат, откуда столько досады. Превосходство это порождено неистребимой энергией, направленной всегда на одну цель, наподобие молотка, которым с удвоенной силой колотят все время по одному и тому же гвоздю. И вот результат: на свое окружение Рихтер производит, вернее, производил поистине гипнотическое действие. Живя рядом с ним, нельзя было не принимать его ум за единственно правильный ум, его порядочность – за единственно возможную порядочность, его совесть – за единственно кристальную совесть, а его бездушие – за единственно чистую душу. Рихтер начисто опустошал вас, а затем заполнял самим собой. Я не виноват…

Зеанпуръух захотел узнать, был ли Рихтер подвержен страстям. Ангел-хранитель ответил, что, точнее сказать, Рихтер сам был одна сплошная страсть. Прежде всего, конечно, он питал сильную страсть к революции. Для него революция была не столько политической необходимостью, сколько основным инстинктом, своего рода сладострастием.

– И если я правильно понял, и завистью, и гневом, и чревоугодием, и гордыней, и алчностью, – добавил Мункар.

– А когда эта страсть его отпускает, он впадает в апатию и оцепенение, – заключил ангел-хранитель. – Его страсть к разрушению – это своего рода навязчивая идея, но она носит врожденный характер, это как бы основа его жизни, что-то вроде дополнительного органа, которым другие люди, к счастью, не наделены. Однако эта страсть – главная в его жизни – не исключает наличия других, которым он предается с той же силой. Одно время он просто болел шахматами, я слышал, как он тогда бормотал во сне: «Этот негодяй идет конем, а мы пойдем ладьей…»; а когда он заболел охотой, то мог отмахать в день до сорока километров, и все по болотам да по горкам. Было у него увлечение коньками, так зрители просто промерзали насквозь, любуясь его пируэтами. А когда он ударился собирать грибы, то таскал их просто мешками, невзирая даже на проливной дождь. Но я не виноват…

– Микофилия – любовь к грибам – грехом не считается, – сухо заметил Мункар.

Судьи переглянулись. Раз дело дошло до грибов, пора было прекращать следствие. Вопросов больше ни у кого не было. Оставив Рихтеру последнюю возможность оправдаться, Аватур Музания предоставил ему слово:

– Что ты имеешь сказать в свое оправдание?

Калмыцкая физиономия Рихтера налилась кровью. Лысина его покраснела. Щеки запылали. Раскосые глаза уставились куда-то помимо судей, словно уже успели пронзить их насквозь. Вся его приземистая фигура как-то собралась и напряглась, так что он стал похож на приготовившегося к атаке кабана.

– Да поймите же вы наконец, – сказал он, – что мне, человеку, не пристало оправдываться перед холуями самого ужасного кровопийцы на свете, да еще и в перьях. Да меня смех берет, когда вы попрекаете меня какими-то тысячами и миллионами мертвецов. А я тогда попрекну вашего Боженьку всеми смертями всех когда-либо рождавшихся людей. Там, на земле, я естественно не верил в Его существование, да и само Его существование только подтверждает мою правоту. Он не тот, каким представляется, чтобы в Него верили. Нет Бога всемогущего и всеблагого, в самих этих определениях заложено противоречие. Тот, Кто принимает себя за вашего Бога, – да я миллион раз плюну Ему в рожу, потому что только такую философию Он и способен понять. Как Ему иначе объяснить, что рядом с любым мало-мальски порядочным и умным человеком Он – просто темный работяга, сотворивший нелепейшую Вселенную, которой сам управлять не в состоянии? Что, Он потратил на это шесть дней? Оно и видно! Вот если бы я был творцом, я бы вам вместо Вселенной такой механизм выдумал, который работал бы без единого сбоя, уж можете мне поверить. А ваш псевдо-Боженька просто неумеха, вот и получает каждый день от своего творения да в рожу! Ну, вот вы там, сикофанты, как вас там, кто меня придумал? Кто меня таким сделал? И разве мое существование не делает Его существование посмешищем? Он выдает себя за Бога и при этом допускает, чтобы я был тем, что Он же осуждает? Да даже я, простое двуногое существо, и без всяких перьев, любого, кто мне сопротивлялся, стирал в порошок! Да если бы Он был хоть чуть-чуть достоин Своего Божества, Он бы, как только увидел, что я родился, сразу бы отправил меня обратно в небытие, потому что должен был знать, что я родился, чтобы показать Ему кукиш! А Он, – как Он ведет себя с такими, как я? Он лезет за нас на крест, что вообще – верх дурости. А вы? Вы вот тут присвоили себе право судить меня, потому что можете мне сделать плохо, а что вы, собственно, понимаете в мировой истории? У вас есть царь – Он, буржуазия – вы, ангелы, и пролетариат – мы, и вам надо одно – чтоб так было вечно? Да самый сопливый младенец уже понял бы, что так вечно продолжаться не может, потому что на то есть диалектика. Ну вот, скажите, зачем ваш распрекрасный Боженька допустил противоречия? Допустил – вот пусть сам и пропадает теперь. Даже сама возможность существования какого-либо противоречия заведомо обрекает Бога на исчезновение. Боженька постепенно приходит в негодность, друзья мои. И происходит это от трения тезы об антитезу. Знаю, вы почитаете всяких там бездельников, которых зовете мучениками, святыми, но скажите на милость, чего они добиваются всеми этими своими кривляньями? Да они просто пляшут какой-то теологический канкан на потребу дураков и юродивых! А эти нимбы, что они напяливают себе на башку, – да это просто перевернутые ночные горшки! Что хорошего сделали они человечеству? Они просто всячески исхитрялись продлить век общества несправедливости, в основе которого лежит величайшая несправедливость в мире: почему Он – Бог, а я всего лишь человек? По какому праву Себя Он сделал Богом, а меня – человеком? Я отказываюсь играть в какие бы то ни было игры с этим шулером! А если я тоже хочу быть богом, что тогда?

Я внимательно выслушал перечень пороков, в которых вы так по-детски меня обвиняете. Я никого не люблю – пусть. Кто же виноват, что ваш Боженька не заложил в меня любовь? Кто виноват, что и мир вокруг нас не так уж любвеобилен? И потом, почему любовь считается верхом добродетели? Кто и когда это доказал? Я убил много народу, ладно. Прежде всего, по-настоящему никто никого никогда убить не может – мы все обречены на смерть. В худшем случае, кого-то можно лишить остатка жизни, а это не так страшно. Но допустим. Да, я хорошенько перемолол всех этих аристократов. Богачей, попов, офицеров. Но разве мне не следовало пойти на все ради революции? Да, я тысячу раз преступил буржуазную мораль, но если у буржуа есть их мораль, почему я не могу иметь своей? Своей собственной, которую я сам придумал и которую ни разу в жизни не преступил? Побеждая, я не щадил побежденных? Ну, а если я так считаю – что победитель должен быть беспощаден? Кто вы такие, чтобы не соглашаться со мной? Вы исполняете свои ангельские обязанности так, как понимаете их, а я исполнял свои человеческие обязанности так, как их понимал. Вот когда вы упрекаете меня в том, что я истреблял попиков и монашек, в этом больше логики: это ваши друзья, вы должны держаться на их стороне. Но, с одной стороны, попу никогда не повредит принять мученичество, наоборот, он так наберет больше очков, а с другой, разве священники не призывают прощать обидчикам? Ведь если бы их перестали обижать, они лишились бы своего капитала. Желая отомстить за них, вы противоречите и им, и себе самим. Я их убиваю – они мне прощают. Каждому свое.

Но я знаю, что вы все равно меня осудите, и понимаю вас: я – ваш враг, и вы сильнее. Я же сказал: победитель обязан быть беспощаден. Представьте на мгновение, что я – сильнее вас: я бы не раздумывая послал вас лизать раскаленные сковородки. Короче, все это вопрос расстановки сил, а вовсе не справедливости, а вы – лицемеры, и ваше мирозданье, которым вы так кичитесь, – выгребная яма. Вот я подожду на самом дне преисподней, пока ваш Боженька не придет совсем в негодность. А тогда выйду оттуда и сам стану богом.

Слюна кипела в уголках его рта.

И снова судьи обменялись взглядом. Они заметили ликование, с каким Рихтер подбирал самые оскорбительные слова. Подняв глаза к небу, ангел-хранитель, казалось, говорил: «Он всегда был такой. Я не виноват».

– Ты только забываешь одно, – сказал Рихтеру Аватур Музания. – Бог тебя любит.

Рихтер хихикнул:

– Плевать я хотел на его любовь.

Прошли тысячелетия – не знаю сколько. Мир подходил к своему концу. Ангел-хранитель регулярно спускался в ад и жалобно спрашивал Рихтера, все так же ли тот отказывается покориться Любви.