Чтение онлайн

Селена дрожала. Огонек в ее глазах погас.

– Ты никогда не бывал в цирке ночью. И не знаешь, что значит постоянно слышать странные шорохи и скрипы, неизвестно чье бормотание, которое раздается совсем рядом с твоей комнатой – тесной гримерной, переделанной под детскую спаленку. Как ты думаешь, голос какого существа самый жуткий? Нет, это не львиный рык, не рокот леопардовой глотки. Представь, это ночной вопль павлина. Он заставляет цепенеть… Я часто просилась на ночь к маме. Она жила за стенкой, в соседней гримерной. Но мама отказывала, воспитывала во мне смелость. У нее была изрядная примесь крови испанских цыган. Значит, и я отчасти гитана. Мама стала укротительницей. Думаю, это всё объясняет… И, в конце концов, пытка постоянным страхом закалила мои нервы.

– А кем был отец?

Селена засопела и отвернулась.

– Цирковой борец, сильный и красивый. Отец очень любил нас, потому и погиб… Хорошо, слушай. Я не стану подбирать мягкие выражения.

– Говори как есть. Я пойму.

В памяти девушки роились лица мужчин – даже не поклонников, а просто богатых юношей, считавших себя вправе заходить без стука и валить ее на хлипкую гостиничную койку. Она отбивалась со звериным остервенением, но молчала: за стенкой в ломких от засохшей крови бинтах лежала умирающая мать, последний родной человек на этом свете… Селена понимала, что от этой беды нет избавления, что ее собственная красота становится самым беспощадным врагом.

Тогда иного выхода не было. Она обратилась за помощью к Тульсу Ганке, старому фокуснику, который виртуозно владел не только волшебством превращения валета пик в бубнового туза, но и острыми десятидюймовыми клинками на костяных рукоятях. Ганке и отец Селены были друзьями. Поэтому седой фокусник не стал долго размышлять и назначил Селене репетиции якобы для подготовки совместного номера.

И ножи полетели в мишень, расплескивая через край отчаянную злобу и ненависть…

– Нас, циркачек, окружают поклонники, далеко не всегда джентльмены. Наши собратья по манежу смотрят на это сквозь пальцы. Будучи людьми бесправными, они ничего не могли бы поделать и тихо переживали позор собственной трусости. Этим пользовались многие негодяи. Хуже всего приходилось артисткам, у которых не было родственников. Беззащитность – лучшая приманка для искателей легкой добычи. Моих отца и мать правильно опасались. Конечно, кто бы захотел связываться с силачом и сумасшедшей, которая входит в клетку со львами! Потеряв родителей, я испытала многое, о чем тебе лучше не знать. Анж, я ведь не ангел и вынуждена бежать от своего прошлого.

Думаю, для тебя не будет открытием, что в замкнутом цирковом мирке существует великий движитель низменных поступков – зависть. Она стала вечной игрой на манеже и вне его. Жестокость, с которой устраняют соперников, бывает необычайно изобретательной, дикой и бесчеловечной. Это сродни людоедству. Мои родители стали несчастной данью Игре. Они не догадывались, что приговорены. Искусство потребовало кровавую жертву и получило ее сполна. Я говорила, что отец был очень красив, силен и добродушен, насколько могут быть добродушными большие и сильные люди. Я помню, как он выходил на манеж в полосатом гимнастическом трико и под барабанную дробь бросал вызов залу. Меня всегда интересовало, каково это – всегда побеждать? Лишь раз на моей памяти отец потерпел поражение, и оно оказалось роковым.

Когда в небольшой город въезжают две цирковые труппы, у них два выхода: либо война, либо ряд совместных выступлений, в которых взаимные подлости в худшем случае сводятся к мелким склокам.

Это случилось шесть лет назад во время гастролей в Бремене. Мы столкнулись с труппой Отто Краузе, которая славилась конными эквилибристами. Тогда к нам в качестве парламентера прибыл сам герр Краузе. Наш директор встретил его приветливо, за прекрасно накрытым столом. В результате появились новые афиши: «Всемирноизвестные цирки Краузе и Маджифлори! Всего один вечер под сиянием звезд манежа!» Никто не подозревал, каким адом закончится этот кратковременный союз.

Было договорено, что обе труппы раскинут свои шапито недалеко друг от друга. Все поселились на первом и втором этажах небольшой гостиницы, окна которой выходили на купол нашего цирка. Номера временно переделали под гримерные. Конечно, место для жилья было не слишком удачным, тонкие стены едва приглушали шум из соседних комнат. Однако оплата была скромной, и мама с папой впервые наняли для меня отдельный номер. Наша конюшня располагалась в дополнительной пристройке к шапито и представляла собой длинную и широкую палатку с непромокаемыми стенами и плотно натянутым брезентовым навесом. Клетки с хищниками находились в таком же укрытии, но с другой стороны. Конечно, по ночам горожане слышали звериный рык, но в магистрат не поступало ни единой жалобы. Наверняка это следовало относить к легендарной дисциплинированности немцев: раз поставили купола, значит, позволили власти. Педантичность бюргеров радовала. Во многих других городах Европы гневные петиции от населения становились бичом божьим и нередко портили наши отношения с почтенными гражданами того или иного города.

Как устроились хищники Краузе, я так и не успела увидеть. Меня поначалу удивляло то, что наши жизнерадостно рычали, а со стороны соседей – почти ни звука. Потом, в пылу работы, я об этом позабыла, ведь теперь репетиции занимали практически всё время. Дело в том, что, по взаимному согласию с коллегами, их выступления через день чередовались с нашими, а в воскресенье готовилось общее представление. Через неделю труппа Краузе оставалась в Бремене, а мы продолжали гастрольное турне. Общие репетиции проходили на нашей арене ежедневно, до обеда. Это было прекрасно. Артисты позабыли о соперничестве, общались взахлеб, перенимали друг у друга секреты мастерства, а если и спорили, то только по поводу совместных трюков и реприз. Все были довольны друг другом и чувствовали себя одной семьей. Но в пылу взаимных восторгов они многого не замечали.

Зато заметила я, и увиденное мне очень не понравилось.

Укротительница из цирка Краузе, жена самого директора, была настоящей примой. Высокий рост, короткая стрижка с модно закрученными у скул завитками, здоровый румянец, голубые глаза, густо накрашенные ресницы. Одевалась она ярко и броско. Губы ее были постоянно искусаны – признак нервной и капризной натуры. Большинство артистов труппы Краузе относились к ней с подчеркнутым пиететом. Только один из униформистов однажды сдержанно заметил, что хищники подчиняются ей больше из страха, нежели из уважения, ведь она может любого из них намазать на бутерброд. Эта мадам и моя мама были единственными, чьи выступления решили не совмещать. Ведь неизвестно, как отреагируют друг на друга по-разному воспитанные хищники, а тем более на появление в клетке чужака с хлыстом. Поэтому свои номера дрессировщицы должны были показывать поочередно, согласно жребию. Выход мамы оказался завершающим, и у госпожи Краузе это вызвало досаду: каждый неравнодушный к славе мечтает, чтобы его слово было последним. Тем не менее, казалось, она смирилась. Но я сразу поняла, что следует ждать самых больших неприятностей, на которые способна фантазия обиженной стервы. Я надеялась, что она, будучи человеком не слишком большого ума, просто затянет выход мамы на арену или попытается каким-то образом сорвать выступление. Но так поступила бы полная дура.

Эта стерва задумала иное.

Она начала недвусмысленно заигрывать с моим отцом. Краузе в течение двух дней не давала ему покоя. Прима ожидала за кулисами, чтобы после репетиции столкнуться с ним и завести пустой разговор. А то и просто пройти мимо, как бы невзначай задеть его бедром и одарить сальной улыбкой. Отец не знал, как избавиться от назойливых знаков внимания. Мама отвечала, что он мужчина и должен сам решить, как следует поступать. Эти дни были тяжелыми. Мама почти не отходила от клеток: наш лев поранил лапу и кроме нее никого не подпускал.

Случилось так, что после репетиции я услышала обрывок разговора двух клоунов из цирка Краузе.

– …Наша Марта и силач. Ты бы слышал эти вздохи из реквизитной! А наш Отто либо дурак, либо слепец…

Ноги сами понесли меня в реквизитную. Я сгорала от стыда и злости, но подглядывала в замочную скважину.

Отец сидел на ящике и тер виски. Примы не было видно, зато отчетливо звучал ее голос.

– Перестань. Будь мужчиной. Пойди и скажи ей всё!

– Не могу, ты же знаешь. Я люблю Агнию и дочь.