Чтение онлайн

Как человек, причастный к ведению канцелярских дел обители, он обратил внимание на завещание рыцаря, столь нежданно оформленное, и быстро все выведал о грядущей поездке, которая подготовлялась в относительном секрете. Не то чтоб ее намеренно скрывали, но и в широком кругу, однако же, не обсуждали. Энтони неплохо знал феод аббатова племянника, и ему также были известны намерения молодого человека вновь вступить во владение своим имением.

Слова завещания о переходе феода во владение аббатства в случае смерти или трехлетнего безвестного отсутствия сэра Лео рисовали заманчивые перспективы для Киркстидского аббатства окончательно завладеть чужим добром. Конечно, старому Арчибальду было ни к чему обижать племянника, однако аббат в преклонных летах и хвор, и Энтони втихаря считал, что его шансы стать новым киркстидским аббатом довольно высоки. Втихаря, как заправский паук, он уже не первый год неспешно, но добротно плел свою паутину, готовясь к захвату вожделенной власти, так что даже Арчибальд, как бы умен и проницателен он ни был, не заподозрил Энтони в коварных планах. "Слизень мерзкий, но для выполнения определенных работ полезный", — так он его характеризовал про себя.

Два дня спустя после оформления завещания Энтони уединился — так, чтоб никто не мог подслушать — с одним из воинов, что отправлялся вместе с Лео в плавание. Воин этот был давно с потрохами куплен "слизнем", поэтому теперь Энтони без всяких обиняков изложил наймиту задание, передавая десяток золотых:

— Молодой щенок не должен вернуться живым. Сделаешь не сразу, и желательно так, чтоб это было — или хотя бы выглядело — естественно. Толкнуть в шторм — дело нехитрое. Он буен и любит выпить — отчего ж ему не нарваться на нож в каком-нибудь притоне Фамагусты. Это тоже просто и естественно.

— Не сомневайся, хозяин. Не в первый раз.

— Я и не сомневаюсь. По возвращении ты поведаешь старому черту горестный рассказ о нелепой и безвременной гибели его возлюбленного племянника и получишь вот этот кошель. Деловым людям излишние разговоры не нужны…

Наймит безмолвно поклонился.

Итак, весной 1474 года сэр Лео Торнвилль отправился на Кипр на обычном для того времени корабле — одномачтовом когте. Назвать это судно боевым кораблем было бы столь же неправильно, как и торговым — оно успешно совмещало обе функции, особенно если учесть, что даже торговое плавание в те времена представляло из себя предприятие почти военное. Во-первых, и товары, и купцы, и их казна нуждались в охране, а во-вторых, плох был бы тот купец, который, завидя более слабого сотоварища (плевать, даже если одной веры, мошна превыше всего), не решил бы блеснуть пиратским подвигом — а для сего тоже нужна вооруженная сила.

Но вернемся к коггу. Будем называть его так, хотя от классического северного когга этот английский корабль уже отличался большими размерами, изменением формы форштевня [1] с прямой на закругленную, и т. п., так что среди массы своих сверстников он не был особенно устарелым, хотя уже начали появляться на морях и океанах когги, несшие не только большой прямой парус на одной добротной мачте, но и косой "латинский" парус на расположенной ближе к корме бизань-мачте, что позволяло искусно лавировать при боковых ветрах.

Не будет особым преувеличением сказать, что корпус корабля напоминал по форме половинку скорлупы грецкого ореха или слишком вытянутого яйца, то есть был пузат и солиден, что очевидно из соотношения длины и ширины. Длина когга составляла, в пересчете с футов на привычную нам систему мер, порядка 30 м. Ширина палубы — 9 м. Ее высота — 4 м. Осадка — в среднем, в зависимости от загрузки, — 2,5 м, а загрузить-то можно было на него всякого добра под 300 тонн.

По оконечностям судна, а выражаясь по-морскому, на баке и юте, над закругленным форштевнем и прямым ах-терштевнем [2] были оборудованы касли — площадки для воинов, обрамленные фальшбортом с зубцами, за которыми стрелки могли спокойно скрываться в случае боя, словно за мерлонами обычных крепостных стен.

На верхушке мачты находилась бочка для впередсмотрящего, чуть ниже отходили канаты на корму, к бушприту [3] , и ванты [4] . Большая лопасть навесного руля крепилась к ахтерштевню рулевыми штырями. А якоря — гигантские, больше человеческого роста, двулопастные — крепились неподалеку на борту.

Корабль имел, как уже было отмечено выше, палубу, настланную на бимсах [5] , и дубовую обшивку толщиной в 50 см. К прямоугольному парусу, украшенному большим вышитым гербом Торнвиллей — вставшим на задние лапы черным львом с адско-красными оскалом пасти — для увеличения его полезной площади при слабом ветре можно было при помощи шнуровки через специальные отверстия приделать так называемый бонет.

Остальные технические сведения, наверное, излишни, поэтому обратимся к вооружению.

Судовой артиллерии в те времена, можно сказать, что и не было. Пятнадцатый век еще не знал классических боевых кораблей, ощетинившихся жерлами орудий сквозь пушечные порты. Впрочем, работа в этом направлении велась, ведь наследница старого когга — судно под названием "каракка" — уже около 1450 года обзавелось пушечными портами, и пушки постепенно начали "обживать" нижнюю палубу… Но только постепенно, ведь не на каждом судне имелась нижняя палуба!

В общем, в описываемые времена обычным вооружением были лишь легкие ручные пушчонки, многократно окольцованные железными обручами для крепости. Находясь на вращающихся петлях, они робко выглядывали из-за зубцов каслей коггов. Трюм хранил для них каменные ядра и порох, а для людей — целую кучу доспехов и холодного оружия из расчета не меньше чем на 20 человек, то есть на весь экипаж, а также вспомогательные материалы для морского боя — гвозди для расшвыривания по вражеской палубе, мыло и щелок.

Оставшееся место на торговом корабле, не занятое оружием и не предназначенное для хранения товара, занимали запасы муки, солонины и джина "для сугреву". Также на судне имелся камбуз с одним общим для простых моряков и воинов котлом, подвесные койки для сна двух человек "валетом" и, конечно, пара тесных кают в корме для капитана и важных чинов.

Что касается команды, то капитан, штурман, боцман и старший канонир были старыми морскими волками, которые давно просолились водами многих морей. Им соответствовал и экипаж.

Море не терпит слабаков и трусов — а храбрые сердцем, постоянно обдаваемые ледяным дыханием смерти, становятся кощунниками, забияками и транжирами. К чему благочестие, если оно бессильно перед девятым валом! Чего бережно хранить свою шкуру, когда вот-вот отправишься на дно дожидаться звука архангельской трубы! К чему копить, когда сегодня-завтра все одно пойдешь на корм рыбам!

Поначалу морской народ показался Лео непривычным. Племянник аббата — хотя и воин, то есть не дурак погулять, выпить и прелюбы при случае сотворить, — был относительно благочестивым рыцарем, если не в смысле поведения, то хотя бы по внутренней вере. А этим морякам хоть бы что: не помышляют о Суде Господнем! Поведение непотребное, а срамословие такое, что просто диву даешься, как это Господь Саваоф не пепельнет их своим огнем небесным!

Удивило и то, что два благочестивых монаха, прикомандированных аббатом к Лео (один — казначеем, а второй как бы ревизором за финансовыми действиями первого), относились к происходившему на корабле совершенно спокойно. И даже и не пытались хоть как-то воздействовать на богохульствующую команду корабля. Монахам было все равно.

Торнвилль спросил об этом пожилого тучного казначея, брата Сильвестра, на что получил беспристрастнейше-философский ответ:

— А толку? Как глаголет святой апостол Петр, пес все равно возвращается на свою блевотину, а свинья, омывшись, в лужу свою. Святой блаженный Августин учит, что каждый предопределен к спасению или вечной гибели — что же мы можем в этом случае изменить? Делают хорошо свое дело — и слава богу, пусть и дальше себе делают. Меньше слушай и не веди себя, подобно им — вот и хватит с тебя, дабы не ввергнуться во искушение.