Чтение онлайн

Rip's sole domestic adherent was his dog Wolf, who was as much hen-pecked as his master; for Dame Van Winkle regarded them as companions in idleness, and even looked upon Wolf with an evil eye, as the cause of his master's going so often astray. True it is, in all points of spirit befitting an honorable dog, he was as courageous an animal as ever scoured the woods — but what courage can withstand the everduring and all-besetting terrors of a woman's tongue? The moment Wolf entered the house his crest fell, his tail dropped to the ground, or curled between his legs, he sneaked about with a gallows air, casting many a sidelong glance at Dame Van Winkle, and at the least flourish of a broomstick or ladle, he would run to the door with yelping precipitation.

Times grew worse and worse with Rip Van Winkle (условия жизни: «времена» становились все хуже и хуже для Рипа ван Винкля) as years of matrimony rolled on (как шли годы супружества); a tart temper never mellows with age (раздражительный нрав никогда не смягчается с возрастом), and a sharp tongue is the only edged tool (и острый язык является единственным заостренным инструментом) that grows keener with constant use (который становится острее от постоянного использования). For a long while he used to console himself (постоянно он привык утешать себя), when driven from home (когда выгнанный из дома: «когда /его/ выгоняли из дома»; to drive [draIv] — drove [drqVv] — driven [drIvn] — везти; перевозить; гнать; преследовать), by frequenting a kind of perpetual club of the sages (часто посещая разновидность вечного клуба мудрецов; perpetual [pq’petSVql] — бесконечный; вечный; пожизненный), philosophers (философов), and other idle personages of the village (и других праздных личностей деревни); which held its sessions on a bench before a small inn (который проводил свои заседания на скамейке перед маленькой гостиницей), designated by a rubicund portrait of His Majesty George the Third (обозначенной: «висел в качестве знака» румяным портретом Его Величества Георга Третьего; rubicund [‘ru:bIkqnd] — румяный).

Times grew worse and worse with Rip Van Winkle as years of matrimony rolled on; a tart temper never mellows with age, and a sharp tongue is the only edged tool that grows keener with constant use. For a long while he used to console himself, when driven from home, by frequenting a kind of perpetual club of the sages, philosophers, and other idle personages of the village; which held its sessions on a bench before a small inn, designated by a rubicund portrait of His Majesty George the Third.

Here they used to sit in the shade through a long lazy summer's day (здесь они привыкли сидеть в тени в течение долгого ленивого летного дня), talking listlessly over village gossip (обсуждая вяло деревенские сплетни; to talk over [tO:k ‘qVvq]) — обсуждать), or telling endless sleepy stories about nothing (или рассказывая бесконечные сонные истории ни о чем). But it would have been worth any statesman's money to have heard the profound discussions that sometimes took place (но услышать происходящие дискуссии стоило бы чиновнику за любые деньги: «но это бы стоило любых денег государственного деятеля услышать эти глубокие дискуссии, которые иногда имели место»), when by chance an old newspaper fell into their hands from some passing traveller (когда случайно старая газета попадала им в руки от какого-то проезжавшего путешественника). How solemnly they would listen to the contents (как торжественно они слушали бывало содержание), as drawled out by Derrick Van Bummel (когда его протяжно читал Деррик ван Буммель; to drawl [drO:l] — растягивать слова), the schoolmaster (школьный учитель), a dapper learned little man (проворный ученый маленький человек; dapper [‘dxpq] — опрятный /об одежде/; проворный, резвый /обычно о людях небольшого роста/; learned [‘lq:nId] — ученый, эрудированный; знающий, сведущий), who was not to be daunted by the most gigantic word in the dictionary (которого не устрашало самое гигантское слово в словаре; to daunt [dO:nt] — укрощать; устрашать, отпугивать); and how sagely they would deliberate upon public events some months after they had taken place (и как мудро они размышляли об общественных событиях через несколько месяцев после того, как они произошли).

Here they used to sit in the shade through a long lazy summer's day, talking listlessly over village gossip, or telling endless sleepy stories about nothing. But it would have been worth any statesman's money to have heard the profound discussions that sometimes took place, when by chance an old newspaper fell into their hands from some passing traveller. How solemnly they would listen to the contents, as drawled out by Derrick Van Bummel, the schoolmaster, a dapper learned little man, who was not to be daunted by the most gigantic word in the dictionary; and how sagely they would deliberate upon public events some months after they had taken place.

The opinions of this junto were completely controlled by Nicholas Vedder (убеждения этого тайного союза были полностью под контролем Николаса Веддера; junto [‘GAntqV] — тайный союз, клика), a patriarch of the village (патриарха деревни; patriarch [‘peItrIQ:k] — глава рода; патриарх; основатель), and landlord of the inn (и владельца гостиницы), at the door of which he took his seat from morning till night (у двери которой он занимал свое место с утра до вечера), just moving sufficiently to avoid the sun (только сдвигаясь в достаточной мере, чтобы избежать солнца; sufficient [s(q)’fIS(q)nt] — достаточный, обоснованный; достаточное количество) and keep in the shade of a large tree (и держаться в тени большого дерева); so that the neighbors could tell the hour by his movements as accurately as by a sun-dial (так, что соседи могли определять время: «час» по его передвижениям так же точно, как по солнечным часам). It is true he was rarely heard to speak (правда, редко слышали, чтобы он говорил: «это правда, что он был редко слышим говорящим»; to hear [hIq] — heard [hq:d] — heard — слышать; услышать), but smoked his pipe incessantly (но беспрестанно курил свою трубку; incessant [In’sesnt] — непрерывный, беспрестанный).

The opinions of this junto were completely controlled by Nicholas Vedder, a patriarch of the village, and landlord of the inn, at the door of which he took his seat from morning till night, just moving sufficiently to avoid the sun and keep in the shade of a large tree; so that the neighbors could tell the hour by his movements as accurately as by a sun-dial. It is true he was rarely heard to speak, but smoked his pipe incessantly.

His adherents, however (его сторонники, однако) (for every great man has his adherents (так как у каждого великого человека есть свои сторонники)), perfectly understood him (отлично понимали его; to understand [,Andq’stxnd] — understood [,Andq’stVd] — understood — понимать; смыслить; осознавать), and knew how to gather his opinions (и знали, как понимать его мнение; to know [nqV] — knew [nju:] — known[nqVn] — знать; разбираться; уметь; to gather [‘gxdq] — собирать; накоплять; делать умозаключения). When any thing that was read or related displeased him (когда что-нибудь, что было прочитано или рассказано, вызывало его недовольство; to relate [rI’leIt] — относиться; реагировать; рассказывать, повествовать; to displease [dIs’pli:z] — навлекать на себя недовольство, вызывать недовольство; раздражать), he was observed to smoke his pipe vehemently (было видно, как он неистово курил свою трубку; vehement [‘vi:Imqnt] — сильный, неистовый, страстный); and to send forth short (и выпускал короткие), frequent and angry puffs (частые и сердитые клубы дыма; puff [pAf] — дуновение; порыв; затяжка; клуб дыма); but when pleased (но, когда ему нравилось), he would inhale the smoke slowly and tranquilly (он вдыхал дым медленно и умиротворенно; tranquil [‘trxNkwIl] — спокойный, уравновешенный, мирный, безмятежный), and emit it in light and placid clouds (и выпускал его светлыми и спокойными клубами: «облаками»); and sometimes (и иногда), taking the pipe from his mouth (вынимая трубку изо рта), and letting the fragrant vapor curl about his nose (и позволяя ароматному дыму извиваться вокруг его носа), would gravely nod his head in token of perfect approbation (бывало, серьезно кивал головой в знак полного одобрения).

His adherents, however (for every great man has his adherents), perfectly understood him, and knew how to gather his opinions. When any thing that was read or related displeased him, he was observed to smoke his pipe vehemently; and to send forth short, frequent and angry puffs; but when pleased, he would inhale the smoke slowly and tranquilly, and emit it in light and placid clouds; and sometimes, taking the pipe from his mouth, and letting the fragrant vapor curl about his nose, would gravely nod his head in token of perfect approbation.

From even this stronghold (даже из этой цитадели; stronghold [‘strONhqVld] — крепость, твердыня, цитадель; оплот) the unlucky Rip was at length routed by his termagant wife (несчастный Рип, в конце концов, бывал обращен в бегство его сварливой женой), who would suddenly break in upon the tranquility of the assemblage (которая, бывало, неожиданно врывалась в спокойствие собрания; assemblage [q’semblIG] — сбор, собрание; скопление) and call the members all to naught (и называла его участников ничтожествами; naught [nO:t] — ничто; ноль; бесполезный, ничтожный); nor was that august personage (не была даже такая августейшая особа), Nicholas Vedder himself (как сам Николас Веддер), sacred from the daring tongue of this terrible virago (неприкосновенен от дерзкого языка этой ужасной мегеры; virago [vI’rQ:gqV] — бой-баба, амазонка; сварливая женщина, мегера), who charged him outright with encouraging her husband in habits of idleness (которая прямо обвиняла его в подстрекательстве ее мужа к привычкам праздности).

From even this stronghold the unlucky Rip was at length routed by his termagant wife, who would suddenly break in upon the tranquility of the assemblage and call the members all to naught; nor was that august personage, Nicholas Vedder himself, sacred from the daring tongue of this terrible virago, who charged him outright with encouraging her husband in habits of idleness.

Poor Rip was at last reduced almost to despair (бедный Рип был в итоге доведен почти до отчаянья); and his only alternative (и его единственный выбор), to escape from the labor of the farm and clamor of his wife (избежать: «убежать от» труда на ферме и крика жены; labor [‘leIbq] — труд; работа, задание; clamor — [‘klxmq] — шум, крик, ор; ропот), was to take gun in hand and stroll away into the woods (было взять ружье в руки и уйти в лес). Here he would sometimes seat himself at the foot of a tree (здесь он, бывало, иногда усаживался у подножья дерева), and share the contents of his wallet with Wolf (и делился содержимым своей сумки с Вольфом), with whom he sympathized (к которому он доброжелательно относился) as a fellow-sufferer in persecution (как к товарищу-страдальцу в гонениях; persecution [,pq:sI’kju:S(q)n] — гонения, преследования, травля). "Poor Wolf (бедный Вольф)," he would say (он, бывало, говорил), "thy mistress leads thee a dog's life of it (твоя хозяйка доводит тебя до самой собачьей жизни; thy [D aI] — уст. твоя; thee [D i:] — уст. тебе; of it [qv It] — указывает на выделение лица/предмета из множества аналогичных лиц/предметов); but never mind, my lad (но неважно, мой друг; lad [lxd] — юноша; парень; дружок), whilst I live thou shalt never want a friend to stand by thee (пока я жив, ты никогда не захочешь другого друга стоять рядом с тобой = чтобы рядом с тобой стоял какой-либо другой друг; thou [TaV] — уст. ты; shalt [Sxlt] — уст. 2-е лицо, един. число от гл. shall)!" Wolf would wag his tail (Вольф обычно вилял хвостом), look wistfully in his master's face (глядел тоскливо в лицо хозяина), and if dogs can feel pity (и если собаки могут чувствовать жалость) I verily believe he reciprocated the sentiment with all his heart (я поистине верю, что он отвечал взаимностью на чувство всем своим сердцем; verily — [‘verIlI] — уст. поистине; to reciprocate [re’sIprqkeIt] — делиться; отплачивать).

Poor Rip was at last reduced almost to despair; and his only alternative, to escape from the labor of the farm and clamor of his wife, was to take gun in hand and stroll away into the woods. Here he would sometimes seat himself at the foot of a tree, and share the contents of his wallet with Wolf, with whom he sympathized as a fellow-sufferer in persecution. "Poor Wolf," he would say, "thy mistress leads thee a dog's life of it; but never mind, my lad, whilst I live thou shalt never want a friend to stand by thee!" Wolf would wag his tail, look wistfully in his master's face, and if dogs can feel pity I verily believe he reciprocated the sentiment with all his heart.