Чтение онлайн

"Ну, да. Десятая и самая нижняя сефира. Женская составляющая Господа, зовущаяся ещё и Малкут. Считается, что она, имеющая так же такие значения как Царевна, Невеста, Мудрость и Слово Божье, ближе всех находится к смертным. Она соответствует Луне, а Тиферет - Солнцу. Всё гармонично, док! Тем более, мозг Анны и, конечно же, её голова, неминуемо претерпят изменения под воздействием моих гормонов. Да и моё "Я", в целом, как мне видится, намного сильнее её личности. Если поразмыслить, то можно предсказать почти полное её растворение во мне."

– Хм...Посмотрим!
– хитро улыбнулся профессор и добавил: - Пойдём в операционную. Пора. Самуилович уже наверняка весь извёлся от ожидания.

Минул год.

Альберт Яковлевич и Аниэль сидели в освещённом прожектором солнца холле исследовательского института.

Дневное июньское светило расплавленной латунью заливало столовые приборы и безупречно-снежную скатерть.

– Я рад, Ани, что в твоём лице я приобрёл замечательного собеседника и отличного ассистента, - проговорил учёный, пригубив прохладную янтарность токайского, маслянисто переливающегося в изящном бокале.
– Ты возместил мне потерю, которую я считал невозместимой.

– Ты о Самуиловиче, док?

– О нём, - кивнул тот, отправляя в рот оранжевый кусочек форели.

– Признаться, я вынашивал планы бегства из лаборатории. Я даже на операцию пошёл для того, чтобы сбежать отсюда и, став таким как все, раствориться среди остальных...горожан.

– Гм! А я полагал, что ты жаждал в первую очередь увидеть все краски этого света, услышать его звуки, попробовать, в конце концов, на вкус удивительный салат жизни. И что же тебя остановило, друг мой?

– Банальность. Я понял, что заблуждался относительно своих представлений о существовании. Будучи лишённым зрения и слуха, но ощущая вибрации живых существ, я полагал, что люди более свободны, чем они есть на самом деле и что "чёрные" создания - уродливы, а те, кого я восприимал, так сказать, "на бело" - прекрасны.

– И что же?

– Всё абсолютно наоборот. Что до людей, то они - закрыты. Прячутся в створках своих раковин, как устрицы. Скрываются даже от себя. Их следует воспринимать и слушать только с закрытыми глазами. Некоторых, так вообще - зажав нос. Но не это важно. Другое.

– Что именно?
– профессор слушал с неподдельным интересом, удваивая получаемое от трапезы наслаждение благодаря его смешиванию с удовольствием, каковое он получал от разговора.

– Тюрьма, док. Этот мир - огромная каталажка. На всех уровнях и во всех возможных смыслах. Социальных, экзистенциальных и даже метафизических. Зачем бежать из одного застенка, если всё равно окажешься в ином, пусть даже чуть большем и просторном? Люди лгут и они несчастны. Но, если бы они были честны с собой и соплеменниками - это ничего бы неизменило. Тут - все проигрывают. Единственное средство стать хоть ненадолго счастливым - воровство.

– Воровство?!
– густые брови учёного приподняли сеть жёлтых морщин, безжалостно посекших его лоб.

– Да. Воровство.

– Это слишком всеобъемлющее понятие, Аниэль. Поясни.

– Я и веду речь о тотальном умыкании, - улыбнулся Тиферет.
– Всё устроено таким образом, что только выцарапав что-то у жизни, у общества, наплевав на мораль, а ещё лучше и на законы, можно толком распробовать то, что обзывают "счастьем". Да что там говорить?! Ещё и вилки незаметно таскать приходится! Даже когда я вижу какой-нибудь замечательный пейзаж или слышу восхитительную музыку, то я оглядываюсь по сторонам - а вдруг это чьё-то и я не имею на это никаких прав?

– Я понял, что ты хотел сказать. Но слушая и глядя на тебя, я никак не могу отделаться от удивления, насколько быстро гормоны съели всё женское в твоём лице. Только мягкий голос и сохранил ещё что-то от развеявшейся в тебе Анны. Но это так не явно, что если не знать всей предыстории, то не обратишь и внимания.

– В отзывах на мои произведения можно найти некоторое недоумение у читателей по поводу моей половой принадлежности. Это относится к некоторым написанным мною новеллам, где, как кажется, главным образом читательницам, я пишу в точности так, как если бы обладал женской душою или мировоззрением. Однако, я лишь примериваю на себя чужие души, не более. Мне нравятся эти игры с переодеванием. Не в женское, а просто - в чужое. Писатель должен ясно видеть то, чего он никогда, возможно, не увидит. Наиболее рельефно я пишу о зиме - лишь летом. А снежные хлопья вполне осязаемо обжигают мне щёки - только на пляже, когда я изнурён мучительной духотой. Отчасти, дар хорошего прозаика коренится в способности проживать чужую жизнь, хотя бы для этого и пришлось загубить несколько своих наиболее дорогих реинкарнаций. Анна? Я предвидел, что она утонет во мне, как тонули до сих пор все мои возлюбленные, недошедшие даже до середины во время самого большого и бесстыдного моего отлива. Я планировал покинуть тебя, Альберт Яковлевич, но обдумав своё положение, отказался от своей затеи. Кто я такой и кем я являюсь? Зачем я здесь? Я имею и умею самую малость - чувствовать и передавать то, что тщатся передать и ощущить другие. Всё! И даже этот мой крохотный и робкий талант - для немногих. Весьма для немногих. Большинство живущих - спойлеры. Писать для них - унизительно для таких чувствительных мерзавцев, как я. Знаете чего бы я хотел больше всего?

– Чего?
– каким-то грустным тоном спросил профессор.

– Чтобы тогда, когда у меня в один прекрасный и счастливый момент совсем не станет тела, - и пусть его сожгут или закопают; мне это безгранично безразлично, - но, чтобы во мраке и тишине, чтобы в полной пустоте и безвестности, со мной всегда, непременно оставалась музыка. Да-да, музыка! Вот с ней - мне расставаться более всего жаль.

18.04.2012г.

Свидетельство о публикации №212040100010