Чтение онлайн

УАЙЛЬД. Спасибо, спасибо.

ДОУСОН. Как оно было, Оскар? Ты же этого не забыл, так?

УАЙЛЬД. О, нет. Все равно, что скачешь на лошади… Только без обид, милая. Если честно, что-то мне понравилось, хотя не думаю, что порекомендую это друзьям. Но, пожалуйста, по возвращению в Англию, Дейви, расскажи об этом всем. Я уверен, тем самым моя репутация будет восстановлена полностью. (Он пьет).

ЙЕЙТС. Мы хватаемся за то, что поддерживает нас в поражении, и именно это, рассчитывая на лучшее, мы начинаем воспринимать истиной.

СЮЗАННА (поет и убирает со стола, тогда как АНЖЕЛИКА целует ДЭВИДА). Солдатик постой и выпей со мной, приляг на лесную постель.

ЙЕЙТС. Что касается Бога, что ж, это более сложный вопрос.

СЮЗАННА (когда АНЖЕЛИКА уводит ДЭВИДА на второй этаж). К утру не останется ничего, кроме костей, сказала она.

(Звенит маленький колокольчик).

БЛАВАТСКАЯ (переворачивает карту). Отшельник. Одинокий старик. Дряхлый пилигрим. (Поэт Паунд, очень старый, сидит на скамье на лужайке больницы святой Элизабет в Америке, 1950 гг. АРМИТЕЙДЖ спускается по лестнице, оставив АНЖЕЛИКУ на верхней площадке, глубоким стариком, и идет к ПАУНДУ, тогда как БЛАВАТСКАЯ продолжает говорить). На картине Босха «Искушение святого Антония» бесы и свиное рыло, яйцо священника, священник с его кошкой, священник умирает. Скрюченный и наполовину безумный старый грешник, безумие короля Голла [6] среди листвы берез. Он дрейфует в неизбежную полутень.

ПАУНД (говорит сам с собой). Я кормлю дворовых котов. Пробегающие собаки отливают на меня.

(Другие персонажи проходят мимо).

ЙЕЙТС. Реальность – тайное знание и разновидность смерти. Поэт ваяет свою маску из разочарования, как герой войны – из поражения.

ПАУНД. Если бы я перестал верить, огонь бы потух. Но я не могу ни прекратить верить, ни продолжать верить, поэтому я пожран собственными злыми духами, выблевывая пережеванную траву, как Навуходоносор. Мне следовало назвать кота Навуходоносор.

АРМИТЕЙДЖ. Мистер Паунд?

ПАУНД. Его здесь нет. Он умер.

АРМИТЕЙДЖ. Вы помните меня, Эзра?

ПАУНД. Я получу печенье, если вспомню?

АРМИТЕЙДЖ. Я – Дэвид Армитейдж. Был другом мистера Йейтса в Лондоне много лет тому назад. Мы ходили на сеанс к мадам Блаватской. Помните? Я был второстепенным поэтом…

ПАУНД. Как и мы все.

АРМИТЕЙДЖ. Я вот подумал, могу я для вас что-нибудь сделать?

ПАУНД. Я постоянно придирался к Вилли, утверждал, что стихи у него плохие. Он приносил их мне в своих маленьких руках, как подарки, с сияющим, полным надежды лицом, а я говорил ему, что они протухшие. Нравилось мне тогда это слово, протухшие. Он воспринимал мои слова всерьез, уходил, переписывал. Мы все любили дядю Вилли. Благодаря стихотворению, вопрошал он своим особым англо-ирландским носовым говором, благодаря стихотворению может что-то случиться? (Смеется неприятным старческим, напоминающим карканье смехом). Ты все еще пишешь абстрактное дерьмо?

АРМИТЕЙДЖ. Нет. Перестал, давно уже. Не написал ни слова.

ПАУНД. Такая красотка, эта танцовщица, ведь так? Танцовщица? Что с ней сталось? Ты женился на ней? Как ее звали? Так же, как называется дурдом, в который меня посадили, больница святой…

АРМИТЕЙДЖ. Элизабет.

ПАУНД. Женился на ней, и она съела все твои стихи, готов спорить. Весит теперь четыреста фунтов, с лицом, как слоновий зад, вот что случается с красотками. Они едят написанное тобой и раздуваются, как киты. Рад узнать, что я – не единственный, кому так крепко не повезло. Меня посадили в клетку. Бросили и забыли.

АРМИТЕЙДЖ. Если вам что-нибудь нужно… Книги? Вам нужны книги?

ПАУНД. На бунте, случившемся на моем концерте, я свисал с балкона головой вниз. Прям вампир. Призраки пугают, Вилли подпрыгивает. Толпа идиотов.

АРМИТЕЙДЖ. Вам нужны ручки? Бумага? Вы сейчас пишите?

ПАУНД. Пишу? Я сейчас пишу? Пишу ли я?

АРМИТЕЙДЖ. Вы должны. Вы – великий поэт, Эзра, несмотря ни на что. Вы должны писать. Пишите?

ПАУНД (смеется неприятным, старческим смехом). Испытывать презрение к любой национальности, человеку, животному, любой из живых тварей, все равно, что создавать в душе бездонный колодец неописуемого и, уж извини за средневековую терминологию, неискупаемого зла. Человек становится недостойным поэзии, но, возможно, не Бога. (Пауза). Разумеется, я пишу, кретин. Йейтс, конечно, был лучше, и как человек, и как поэт, но, к счастью для него, он мертв.

ЭЛИЗАБЕТ (молодая, в Лондоне, с ЙЕЙТСОМ). Мистер Йейтс, я хочу представить вам Дэвида Армитейджа. Он только что приехал в Лондон из Огайо, чтобы писать стихи и найти Бога.

ЙЕЙТС (протягивает руку АРМИТЕЙДЖУ. ЙЕЙТС видит молодого ДЭВИДА, а мы видим его старого). Добрый день. Я люблю американцев, они – как Элизабет, очень крепкие, но при этом и невероятно хрупкие, словно Бог только что создал их, как младенцев-богов. Я надеюсь, в Лондоне у вас все хорошо. Если я могу что-нибудь сделать для вас, только попросите. Или попросите Паунда. Вы познакомились с Паундом? Он помогает всем, однажды отправил Джойсу старые сапоги огромного размера. Вы познакомились с Джойсом? Поэты должны помогать друг другу. Бог свидетель, остальным наплевать. Я здесь незваный гость, мы все изгнанники. Вам повезло, что вы и Элизабет нашли друг дружку. А как мадам Блаватская? Прошел слух, что она умерла. Невидимая собачка по-прежнему при ней? И что вы думаете о лепреконах?

(АРМИТЕЙДЖ наблюдает, как ЙЕЙТС и ЭЛИЗБЕТ уходят, продолжая разговор с его невидимой молодой ипостасью).

ПАУНД. Говоришь, перестал писать?

АРМИТЕЙДЖ. Да. Перестал.

ПАУНД. Ты писал не так и плохо, я помню. Как называлась поэма, над которой ты работал? «Анима мунди»? Ты подавал надежды, какие-то. Старина Вилли писал до самого конца, до последнего дня, а что самое ужасное, этот сукин сын писал все лучше и лучше, этот чертов старый восхитительный ублюдок. А ты больше писать не мог? Наелся досыта, так?

АРМИТЕЙДЖ. Нет. Решил, что больше писать не буду. По личным причинам. Мой выбор.

ПАУНД. Твой выбор. Я помню и это, смутно. Выбор. Ха! Изгнание, молчание, хитрость. Джимми безумец Финнеган Джойс это сказал. Каким же он был восхитительным психом. Мы вместе ехали по пустошам в «Модели Т», радостно крали друг у друга. Я крал у Элиота, Элиот крал у меня, мы все крали у Йейтса. Это искусство. (Ужасный смех, в конце становится грустным). Все мертвы. Все, кроме нас с тобой, только мы и остались, что рассказать, как все было. И ты сделал выбор. Остановиться. А теперь ты приходишь сюда, чтобы покаяться, навестить старого Эза в дурдоме, и спрашиваешь, нужны ли мне ручки. РУЧКИ? МНЕ НУЖНЫ РУЧКИ? Я БУДУ СОВАТЬ ПАЛЬЦЫ В ВЕНЫ И ПИСАТЬ КРОВЬЮ НА ЧЕРТОВЫХ СТЕНАХ, ПОКА НЕ УМРУ! МНЕ НУЖНЫ РУЧКИ? И ТЫ СДЕЛАЛ ВЫБОР? (Пауза). Как я их любил. Всех этих безумных поэтов. Все эту красоту, потерянную навсегда. (ПАУНД смотрит вдаль. АРМИТЕЙДЖ смотрит на ЭЛИЗАБЕТ через сцену. Звякает маленький колокольчик).

БЛАВАТСКАЯ (переворачивает карту). Умеренность, непонятая бабенка, лишь изредка разбавляющая воду вином, последнее прибежище неудачливого сластолюбца, святость. Она убивает. Пожалеем их.

(ЭЛИЗАБЕТ танцует, все равно что. в трико, под вальс Шопена № 3 в тональности ля-минор. АРМИТЕЙДЖ, молодой, не может оторвать от нее глаз).

ЙЕЙТС (сидит за столом). Дорогая Мод! Недавно твоя подруга Элизабет познакомила меня с молодым американским поэтом, зовут его, если не ошибаюсь, Дэвид Армитейдж, который интересуется местонахождением Бога. Я пожелал ему удачи в его поисках, хотя, должен признаться, шансы его оцениваю весьма скептически. Элизабет остается очаровательной и категоричной, как и всегда, и я думаю, что-то у них может сложиться. Бедные дети.

ЭЛИЗАБЕТ (танцует, очень эротично, но как бы не для того, чтобы завести АРМИТЕЙДЖА, даже не смотрит на него). Бедный мистер Йейтс. Он такой душка. Ты слышал историю его трагической любви к Мод Гонн.

АРМИТЕЙДЖ (захваченный танцем ЭЛИЗАБЕТ). Извини, я не слушал.

ЭЛИЗАБЕТ. Она очень грустная. Хотя на самом деле нет. Она не подпустила его к себе. Я решила, что сама идея трагедии – это не мое, я ее переросла. И, разумеется, она была совершенно права. Он – добрый человек и прекрасный поэт, но Мод хочет свободы, чтобы взрывать англичан, и, думаю, она никому не позволит ее остановить, если ей так сильно этого хочется. Я не понимаю, почему женщина не может быть, кем угодно. Я хочу увидеть женщину Папой Римским.