Анизотропное шоссе [СИ]
Шрифт:
Может быть, их просто не пускают на перрон? И стоит поискать вкусный, горячий калач с другой стороны вокзальных дверей? Не откладывая мысль в долгий ящик, тем более что вокзальный колокол отбил первый звонок, я быстрым шагом пересек полупустой зал ожидания, и… замер на крыльце. Вся привокзальная площадь была занята толпой расположившихся лагерем людей. С мешками, узлами, свертками, тачками и телегами, чадами и домочадцами, огромное их количество, наверно тысячи, сидели и лежали прямо под открытым небом. Вид этой орды был ужасен.
Я беспомощно огляделся по сторонам, и тут же поймал злой взгляд патрульного красноармейца. Его напарник пошел дальше, выразительно поправив ремень винтовки и стряхнув шелуху от семечек с губ, развязано посоветовал:
— Шли бы вы отсюда, товарищ… К поезду.
В вагон я вернулся со вторым колоколом, безуспешно пытаясь понять происходящее. Из курса истории СССР я твердо помнил: голод в Поволжье и Голодомор пришлись на 1932-1933 года. Что же за великое переселение народов тут происходит? На календаре всего лишь 1930, весна! И ведь не спросишь ни у кого!
— Напоили лошадку, повезла, — встретил меня проводник. И улыбнулся с откровенной хитринкой. — Может, из ресторан-вагона чего изволите?
— Спасибо, но завтра, с утра, пожалуйста, — не стал упираться я. — Сегодня доедим с другом то, что из Одессы прихватили.
— Оно тоже верно, — охотно согласился проводник. — Так когда подать-с?
— Часиков в девять, пожалуйста, — я обозначил время, скорее чтобы отвязаться от докучливого сервиса, чем рассчитывая что-то получить на самом деле.
И сразу отвлекся на презанятнейшее зрелище: невысокая женщина лет тридцати пяти, кажущаяся миниатюрной, даже несмотря на изрядную полноту, буквально тащила по проходу на своих плечах нажравшегося до положения риз краскома. Его неприятное, лошадиное лицо с усиками скобочкой болталось из стороны в сторону на каждом шагу, мутный расфокусированный взгляд скользил по обстановке и людям без всякого смысла.
«Где же я его видел», — мелькнула мысль.
Петлицы с ромбом, однако большой начальник, канта нет, ГПУ… [38] Курилко! Главпалач Кемской пересылки! Бывший гвардейский офицер белой армии [39] , потом коммунист и чекист! Любитель маршировки, криков «Здра!» и холодных карцеров, выстойки на комарах и, вообще, практик убийственно черного юмора. Сколько прекрасных людей остались навсегда в мерзлой земле по его вине!
38
На практике отличить петлицы ГПУ (поле крапового цвета) от малинового (пехота РККА) практически невозможно, поэтому все ориентировалось на кант — в РККА он был черный, а в ГПУ малиновый.
39
Согласно мемуарам Д. С. Лихачева, Курилко служил в белой армии не более пары месяцев.
Пока я стоял в остолбенении, женщина умудрилась не только проволочь «гражданина начальника» мимо меня, но даже затащить его в купе. Через неплотно закрытую дверь я мог видеть, как она, молча и сосредоточенно, стягивает со своего сваленного на диван мужа, а может быть, и любовника, сапоги, галифе, потом грязный, вероятно заблеванный китель. Скоро, собрав вещи, она скрылась за дверью уборной, из которой сквозь выходящее в коридор матовое стекло послышался шум набираемой в раковину воды.
Сколько она там будет стираться? Минимум пяток минут? Хватит времени заскочить, придавить подушкой лицо и подождать, пока затихнут конвульсии! Непроизвольно я сделал шаг к дверям, друго… и… резко взяв себя в руки, пошел в свое купе.
Какой смысл выдергивать волоски, когда надо отсекать голову? Зачем делать из прохвоста героя, погибшего от руки недобитой контры? Ведь я-то точно знаю, недолго виться сволочной карьере, скоро шлепнут свои же, и сильно надеюсь, справятся куда раньше кровавого «тридцать седьмого». [40]
Однако поворочаться перед сном в этот вечер мне пришлось изрядно…
4. Неравная игра.
Карелия, конец мая — начало июня 1928 года
40
Курилко был снят с должности уже в мае 1930, попал под следствие и ближе к осени расстрелян, более того, в конце июля этого года по всем лагерям зачитали приказ коллегии ОГПУ о «произвольщиках и белогвардейцах в лагерях», после чего режим был существенно смягчен (так называемая «Соловецкая оттепель»).
— Следующий! Вещи к осмотру!
Послушно, с неторопливой покорностью бывалого лагерника я поставил на низкую лавку предусмотрительно развязанную скрипуху [41] с барахлом. Что делать, нравы у кемской шпаны простые, можно сказать душевные, поэтому вещички заключенные таскают с собой, всегда, хоть на работы, хоть в центрокухню. А если дневальным назначен обколоченный старик, и нет надежного соседа — на дальняк [42] «совещаться» с чемоданом шастают, нормальная практика недоразвитого социализма.
41
Скрипуха — корзина, узел, торба, чемодан.
42
На дальняк — в туалет.
Но едва ли подобные сложности волновали красноармейца-охранника, который небрежно шурудил мозолистой крестьянской ладонью в «как бы моих» скудных пожитках, выискивая что-нибудь запрещенное между парой успевших в камень зачерстветь кусков серого хлеба, оставшихся от выданного на пять дней пайка, кальсонами, портянками и прочими необходимыми для выживания мелочами. Не обнаружив криминала, он глянул на чуть мешковатое, но почти новое пальто, роскошный заячий треух, и потерял ко мне всякий интерес.
— Стройся, не задерживай, — равнодушно поторопил сзади нарядник, бывший комсомолец-передовик.
Еще недавно с досмотром, а при малейшем подозрении обыском выходящих на хозработы никто не заморачивался. Многие обходились без конвоя вообще, все равно не находилось идиотов, готовых бежать в зимнюю стужу. Однако с приходом весны условия резко ужесточились. Краткий промежуток между таянием снега в лесах и открытием навигации на Соловки администрация концлагеря не без оснований считает «последним шансом на побег». Поэтому внушающих подозрение каэров и уголовников во избежание соблазна за периметр не выпускают вообще. Работать на волю идут лишь имеющие заложников, то есть женатые, с детьми, те, кто готов вытерпеть любые лишения, но не подставить под удар родных и близких. Ну и, разумеется, правила не писаны для пристроившихся на теплые места блатных типа меня.
Наряд у нас небольшой, всего пять человек. Ждать недолго.
— Конвоиров! — выкрикнул начальник конвоя.
От строя красноармейцев отделилось два парня. Один небольшой, сухопарый, с острой крысьей мордочкой. Другой — здоровый, краснощекий, явно немалой силы.
Двинулись споро по брехаловке [43] , чуть не в ногу миновали затянутый в колючку створ ворот, по дамбе и мосту вышли на материк. В такт шагам под досками настила гати захлюпала вездесущая грязная жижа. Примерно через километр свернули направо, с единственного местного большака на набитую с зимы вдоль ручья тропинку-дорожку, едва проехать возку. Как миновали ведущую из Кеми на лесозавод узкоколейку, мужики расслабились, задобрили конвоиров махрой, да пошли кучкой с разговорами, попыхивая поганым дымком, так километра через два не спеша добрались до березняка. Урок на день — два воза веток, обычно такой дают на двоих. Но что делать, если желающих размяться, да набрать свежих травок для настоев оказалось заметно больше, и каждый готов заплатить бригадиру за такую возможность два-три рубля?
43
«Брехаловка» или «Невский проспект» — центральная улица Кемперпункта.
Перед началом, как водится, свалили баулы в кучку — так и ветки ломать сподручнее, и конвоирам спокойнее, когда пожитки и еда под их присмотром. Уселись в кружочек, закурили еще по одной, кроме меня, разумеется. Перекусили кто чем, заодно я похвастался об удаче, дескать, оставляют меня в Кеми на лето, а то и на весь срок, для закрепления эффекта поделился дефицитом — топленым маслом. Немыслимо щедро по местным понятиям, но с моим «керосиновым местечком» можно позволить себе и не такие закидоны. Далеко ходить не надо, мой сменщик уж второй год сушит сухари, пересыпает толченым сахаром, да раз в месяц отправляет мешок с оказией в Ленинград, жене и трем малым детям.