Чтение онлайн

Юрист, получив то, за чем пришёл — молчаливое принятие неизбежного, — улыбнулся в последний раз, беззвучно развернулся и выскользнул из кабинета, оставив после себя лишь лёгкий запах дорогих духов и абсолютной безнадёжности.

Ваймс смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на бумаги на своём столе. Идиотизм. Идиотизм, возведённый в ранг Закона.

Он встал, сжимая в руке проклятый пергамент, и вышел в общую комнату. Ему нужно было увидеть людей. Нормальных. Глупых. Живых.

Сержант Колон и капрал Шноббс, два столпа Городской Стражи, склонились над столом, тяжело пыхтя над новым бланком отчёта. Запах в комнате был привычным, родным: старая бумага, дешёвый табак, пот и что-то неопределённо-кислое, вероятно, остатки вчерашнего обеда Шноббса.

— Так, Шнобби, я вот чего не пойму, — бубнил Колон, тыча толстым, как сарделька, пальцем в бланк. — Вот этот… потерпевший… как его… Моркоу Люп. Ну, у которого кошель срезали на Медной улице. Какой у него там этот… рейтинг?

— Две крысы, сержант, — с готовностью выпалил Шноббс, заглядывая в клочок бумаги, испещрённый его каракулями. — Пишут, что он громко храпит по ночам. И задолжал соседу три пенса за пиво ещё в прошлом месяце. А, вот ещё, один написал, что у него «подозрительно маленькие глаза».

Колон нахмурился. Его широкое, честное лицо превратилось в карту глубоких, трагических морщин.

— И что мне теперь писать в отчёте? В этой новой графе… как её там… «Степень надёжности свидетеля»? Писать «Ненадёжный, потому что храпит и глаза у него не той системы»? Это ж… крысиные зубы, бред какой-то!

Шноббс задумчиво почесал нос.

— А может, сержант, это значит, что мы и кошелёк его должны искать соответственно? Ну… на две крысы? Типа, не очень усердно? Раз он такой ненадёжный тип. Чтобы ресурсы не тратить зря.

Наступила тишина. Тяжёлая, вязкая тишина. Ваймс стоял в дверях своего кабинета и видел, как в голове сержанта Колона с натужным, ржавым скрипом поворачиваются шестерёнки. Он боролся. Его природное, простое, как булыжник, чувство справедливости столкнулось с неотразимой, убийственной логикой бюрократического идиотизма.

— Шнобби, — наконец произнёс Колон тоном человека, пришедшего к тяжёлому, но окончательному выводу. — Ты идиот.

Шноббс привычно кивнул, не обидевшись.

— Хотя… — добавил сержант задумчиво, снова уставившись в бланк. — А ведь в этом что-то есть… Экономия сил, опять же. Оптимизация…

Ваймс не стал дослушивать. Он молча развернулся и вернулся в свой кабинет. Битва была проиграна. Не им. Всем миром. Хаос не победил. Победила глупость, нашедшая для хаоса удобную, респектабельную форму с графами и подписями. Он сел за стол и отодвинул от себя стопку пергаментов мистера Почерка. Смотреть на них было физически больно.

Редакция «Анк-Морпоркской Правды» пахла свинцом, горячим металлом и той особой, въедливой, сладковатой пылью, которая бывает только там, где живёт много бумаги. После того, как Уильям де Ворд публично покаялся, признав не только провал своей великой идеи, но и собственную давнюю ложь, он ожидал презрения. Остракизма. Крах. Вместо этого он получил нечто худшее и совершенно невообразимое: понимание. И новых подписчиков. Тираж вырос на семь процентов. Оказалось, жители Анк-Морпорка уважали честного, оступившегося грешника куда больше, чем самопровозглашённого святого в сияющих доспехах из абстрактных идей.

Сейчас, посреди творческого хаоса из гранков, пробных оттисков и пустых кофейных кружек, Уильям не строчил очередную громкую передовицу о судьбах города. Он склонился над маленькой наборной кассой, сосредоточенно выкладывая холодные свинцовые литеры. Его лицо было серьёзным, как никогда.

Рядом с ним, на единственном целом стуле, сидела пожилая женщина в выцветшей, потрёпанной шали. Она нервно теребила в руках влажный от слёз платок.

— …и пятнышко, милсдарь, беленькое такое, прямо на левом ушке. Как будто молоком капнули, — говорила она, всхлипывая. — А хвост пушистый-пушистый. Отзывается на Пончика. Очень любит копчёную рыбку.

Уильям де Ворд, человек, который пытался дать голос целому городу, с предельной, почти хирургической серьёзностью кивнул.

— Вы сказали, пятнышко на левом ухе? Вы уверены, что не на правом? Это очень важно для точности описания.

— На левом, милсдарь, точно на левом. Я его каждое утро чесала, когда он на коленях у меня мурлыкал.

— Хорошо. А кличка пишется через «о»? П-о-н-ч-и-к? Давайте перепроверим, чтобы не было досадных ошибок. Люди могут неправильно прочитать и не откликнуться.

Он не пытался её утешить. Не рассуждал о природе утраты или бренности бытия. Он был полностью поглощён задачей. Задачей изложить одну маленькую, конкретную, но для кого-то жизненно важную правду с абсолютной, безупречной точностью. Он закончил набор, аккуратно прокатал валиком с краской, сделал пробный оттиск на клочке бумаги и протянул женщине.

— Вот, пожалуйста, проверьте. Каждая буква. Всё ли верно?

Она с трудом разобрала строчки сквозь пелену слёз и молча кивнула.

— Всё так, милсдарь. Всё в точности. Спасибо вам.

Когда она ушла, оставив на столе три медяка, Уильям ещё долго смотрел на гранку с объявлением о пропавшем коте. Эта заметка не изменит мир. Она не запустит новый общественный дискурс. Она не станет вехой в истории анк-морпоркской журналистики. Она, возможно, просто поможет одной старой, одинокой женщине найти её старого, толстого кота по кличке Пончик.

И на лице Уильяма де Ворда, впервые за многие месяцы, появилась тень тихой, осмысленной, почти счастливой улыбки. Он взял гранку и бережно отнёс её в печатный цех, поставив на самое видное место. Это была важная новость. Возможно, самая важная за сегодня.

Ночь в Анк-Морпорке никогда не была по-настоящему тихой. Даже когда замирало движение повозок и гасли последние огни в тавернах, город продолжал жить. Он вздыхал, бормотал во сне, скрипел старыми стропилами и стонал водосточными трубами, как старый больной великан, которого мучают кошмары. Ваймс сидел в своём кабинете и слушал эту ночную музыку. Тиканье старых часов на стене отбивало ритм. Раз. Два. Три. Четыре. Порядок.

На столе перед ним лежала последняя сводка с «Шепчущих досок», которую по старой привычке принёс констебль Посети. Ваймс взял её в руки. Это было уже не оружие. Не инструмент хаоса. Это был просто городской фольклор. Бесконечная, бессмысленная, но на удивление утешительная перебранка. «У Старого Ворчуна пиво снова кислое. 1 крыса». «Зато орешки солёные. 4 крысы». «Он мне сдачу недодал! 1 крыса». «А мне лишнего дал! 5 крыс!».

Он пробежал глазами по этому потоку коллективного бессознательного и вдруг замер. Раздел «Городская Стража». Ваймс внутренне приготовился к худшему. Но отзыв был коротким и убийственным в своей простоте:

«Арестовали быстро, в камере чисто, рекомендую. Пять крыс».

Ваймс долго смотрел на эту строчку. Он не рассмеялся. Из горла вырвался тихий, сухой звук — нечто среднее между хмыканьем и подавленным кашлем. Вот он. Его город. В одной строчке. Квинтэссенция анк-морпоркского духа. Даже благодарность здесь должна была звучать как тонкое, изощрённое издевательство. Он устало потёр переносицу и отложил бумагу. На его губах застыла кривая, измученная усмешка.