Чтение онлайн

— Но он мог бы постоять за себя! — выкрикнул Арне. — Почему он настолько малодушен, что пресмыкается перед ней и молчит?

— Он ее боится, — сказала Лоттен. — Как ты и как Густав.

— Ни черта я ее не боюсь.

— Так докажи это и не возвращайся домой до тех пор, пока она не попросит прощения, и женись на Юханне.

— Я уже не уверена, что хочу выходить замуж, — сказала я, встала, поблагодарила за кофе и пошла к двери.

Выходя, я слышала, как Лоттен кричала, что Арне позволяет матери ломать ему жизнь. Он выбежал вслед за мной на лестницу, но я, обернувшись, сказала, что хочу побыть одна и все обдумать.

Однако ничего хорошего из этого не вышло. Мысли хаотично кружились и путались у меня в голове.

Сейчас, читая то, что я написала о той первой и весьма странной встрече с матерью Арне, я вижу, что многое исказила. Я не могу вспомнить, как именно все произошло на самом деле, не помню дословно, что и как мы все говорили. Память действует избирательно и лжет помимо моей воли. Так получилось, что до конца жизни свекрови я испытывала к ней отвращение. С годами я возненавидела те черты Арне, которые напоминали мне его мать, — стремление всегда быть в центре внимания и непреодолимое желание всегда настоять на своем, его вспыльчивость, раздражительность и обидчивость.

Вернувшись домой, я рассказала маме, что никогда не встречала такого страшного человека, как моя будущая свекровь. Расплакавшись, я рассказала, как меня приняли.

— Она религиозная?

— Думаю, да, потому что по всем стенам развешаны лики Иисуса.

— Это самый худший сорт людей, — сказала мама. — Они совершают зло во имя Бога.

Вечером в понедельник Арне ждал меня у рынка в конце рабочего дня.

— Я ушел из дома, — сказал он.

— И где ты теперь живешь?

— В лодке. Пока стоит лето, буду жить там.

— Что же ты ей сказал?

— Ничего, просто пришел домой и собрал вещи. Теперь будет шелковая.

Понятно, что я обрадовалась. Еще бы!

— Мне нужно время, чтобы подумать, — сказала я и, попрощавшись с Арне, пошла домой.

Но времени у меня, как выяснилось, не было, как, собственно говоря, и выбора. Через три недели я окончательно убедилась, что беременна. Мы обменялись кольцами, поклялись друг другу, что никогда не расстанемся, и я убедила себя в том, что он добр и надежен.

Мама сказала:

— Тебе совсем не нужно выходить замуж. Мы с тобой прекрасно справимся с ребенком.

Это было бы великолепно.

Но мне пришлось рассказать, что дела у Ниссе Нильссона идут далеко не блестяще, что расходы стали намного превышать доходы.

В тот вечер я долго не могла уснуть. Я ворочалась и мучительно пыталась нарисовать правдивый портрет Арне. Этот мальчик мужественно повел себя на митинге, не побоялся быть освистанным за то, что выступил за справедливость в отношении женщин. Смелый мореход, выходящий в море на своей утлой посудине. Человек политически образованный, умный и знающий. Мастер, начальник цеха! И в то же время малодушный трус, пресмыкающийся перед матерью.

Не буду отрицать, что какое-то время я подумывала о Стиге, сыне мясоторговца, наследнике своего отца. Стиг был ко мне неравнодушен. С ним я сохранила бы свою работу, товарищей, уверенность в себе. Он был очень добрым и обстоятельным человеком. Его родители очень хорошо ко мне относились.

Но в присутствии Стига я никогда не испытывала телесного трепета.

Венчаться мы решили в Копенгагене, куда собрались пойти под парусом. Но оглашение надо было устроить дома у матери Арне. Он потратил уйму денег из своих сбережений на подвенечное платье, которое было бы в пору какой-нибудь городской аристократке, на тонкое белье и носовые платки ручной работы и на две штуки камки.

С квартирами было трудно, но мы положились в этом вопросе на Рагнара и его связи с хозяевами города.

Наступил наконец тот ужасный понедельник. Я была на третьем месяце, но по дороге на работу ощутила какую-то странную боль в низу живота. Обычно такая боль начиналась у меня перед менструацией. В лавке Ниссе Нильссона я упала от слабости — у меня началось сильное кровотечение. Айна вызвала такси и отвезла в какой-то частный родильный дом, где меня сразу положили на стол и усыпили. Проснулась я с ощущением жгучей пустоты в животе.

После обеда приехала мама, она была страшно бледна и говорила, что это судьба. Рагнар и Лиза прислали мне цветы. Чувствовала я себя плохо и очень хотела домой. Странное это было желание — ехать в незнакомое место, которое теперь должно было стать моим домом.

Меня окончательно пробудили от наркоза крепким кофе и бутербродом. В голове прояснилось, и к тому же у меня теперь было время привести в порядок свои мысли.

Когда придет Арне, я скажу ему, что теперь он может возвратиться домой, к матери. Я буду говорить спокойно, без гнева и раздражения, объясню ему, что так лучше для нас обоих. Его не будет мучить совесть, и не придется разрываться между мной и матерью. Я опять стану свободной, и мне будет хорошо, потому что я свободолюбивый и самостоятельный человек.

Но, придя в больницу, Арне взял меня за руки, посмотрел мне в глаза и сказал дрогнувшим голосом:

— Девочка, моя маленькая девочка.

Этого было достаточно, все стало ясно, я сразу поняла, что он настоящий мужчина. И я не ошиблась. Он всегда вел себя по-мужски, когда становилось трудно, когда угрожала опасность, болезнь, когда охватывал страх. В таких случаях он становился сильным и надежным, как отец.

— Это был мальчик, — сказал Арне, и я увидела, что у него, как и у меня, стояли в глазах слезы.

Когда его начали выпроваживать из палаты, он попытался сказать мне, что это лишь несчастный случай и что скоро у нас будет другой ребенок. Это вселило в меня надежду, и, засыпая, я прижимала руки к опустевшему животу и шептала: «Вернись».

Потом, после долгих размышлений я поняла, что именно тогда, в клинике, решилась моя судьба. Все последующие годы я постоянно возвращалась к одному и тому же вопросу: кто он? Постепенно я пришла и к другому вопросу: кто я? И уже позже я стала спрашивать: что он представляет для меня, а я — для него? Что между нами общего, кроме наших устремлений? Он, как и я, страстно хотел вырваться из дома.

Только теперь, состарившись, я поняла, что это стремление — не самое худшее основание для брачного союза. Это основание надежнее и прочнее, нежели та воображаемая действительность, которой я так жаждала, когда была молода. Теперь я вообще не верю в существование этой действительности, в то, что она заключается в охоте за человеком, которого мы затем принимаемся методично убивать.

Обед по случаю обручения состоялся в летнее воскресенье у моей матери. Мама Арне одиноко сидела на вермланском диване, который наконец получил свою награду. Они — дама из слоновой кости и неудобный, но элегантный диван — очень подходили друг другу. Свекровь мало говорила, но внимательно наблюдала. Свадебного подарка она не принесла, и, думаю, для нее было сущим мучением критически рассматривать изящные мамины покрывала и салфетки. Лиза, добрая душа, занялась отцом Арне. Они говорили о сельском хозяйстве. Глаза старика горели, у него прорезался голос.