Чтение онлайн

Ирония истории состояла в том, что фаворит Анны Иоанновны способствовал (разумеется, отнюдь не с целью бескорыстного миссионерства) укоренению петровских преобразований. Пресловутая бироновщина на деле означала не столько установление «немецкого господства», сколько создание лояльной управленческой структуры после политических шатаний 1730 года. Не без участия Бирона такая конструкция была сформирована, а сам он занял в ней важное и почётное место «патрона» со своей клиентелой (под которой надо понимать не только просителей должности или «деревни», но и государственных деятелей).

А что же с прочими немцами, которые, по словам В.О. Ключевского, «посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка»?

Как известно, без иноземцев в Московской Руси не обходились ни Рюриковичи, ни Романовы. Одни, как английские и голландские купцы, приезжали временно, другие оставались надолго. Число иностранцев, прежде всего выходцев из германских земель, стало возрастать с середины XVII века, когда московское правительство начало формировать воинские части по европейскому образцу. В полки «нового строя» старались принимать «знатных, прожиточных и семьянистых иноземцев», которые приезжали бы «на вечную службу и собою добры». Размер жалованья иностранных офицеров уже тогда превышал оклады командиров стрелецких полков, но и по уровню профессиональной подготовки немцы превосходили русских коллег.

Однако торговцы имели дело в основном с крупными московскими купцами, а офицеры концентрировались в полках «иноземного строя». В повседневной жизни чужестранцы (военные, врачи, переводчики, мастера) были отделены от московских подданных границами Новонемецкой слободы. В ней проживало примерно полторы тысячи представителей различных наций: шотландцы, датчане, голландцы, французы, англичане, итальянцы, шведы; большинство составляли немцы, и обитатели слободы объяснялись между собой преимущественно на немецком.

Массовое пришествие «немцев» (как известно, так называли всех иностранцев, не знавших русского языка, бывших для местного населения «немыми») из разных стран началось в первые годы XVIII столетия с петровскими преобразованиями. Именно тогда узкий круг специалистов увеличился до примерно десяти тысяч человек, вышел за рамки слободы и элитных частей и расширил поле их взаимодействия с коренным населением — конечно, исключая деревню{502}.

Появление новых учреждений и введение европейской системы чинов открыли для иноземцев дотоле небывалые возможности. В XVII веке иностранец, даже ассимилировавшийся и принявший православие, не мог стать боярином или другим «думным» человеком. Теперь же в России утверждался, в первую очередь в офицерской среде, принцип индивидуальной службы, который был свойствен прежде всего выходцам из множества германских княжеств, служивших во всех крупных европейских армиях. Закреплённый Табелью о рангах, обеспечивающей продвижение по лестнице чинов независимо от социального статуса, религиозной и этнической принадлежности, он открывал активным и образованным иноземцам путь в политическую элиту России через генеральский чин, должность вице-президента или графский титул.

В годы Северной войны офицеры-иноземцы находились практически во всех регулярных полках. Их численность не превышала 13 процентов офицерского корпуса, но именно они занимали командные места, и роль «немцев» в обучении войск и организации новых полков была выше их процентного соотношения. Реформа центрального управления привлекла на службу в коллегии квалифицированных иностранных специалистов — пусть и на должности «вторых лиц», но с получением достаточно высоких чинов V–VI классов и обретением немалого влияния в своей сфере. Выезжего «немца» теперь можно было встретить не только в полку или новом «присутственном месте», но и в школе, куда велено было отдать дворянского недоросля, на только что основанном заводе и просто на улице большого города — ремесленника, матроса, торговца, содержателя «герберга», трактира или «ренского погреба». Отсюда и обострившаяся неприязнь к ним — многие «подлые» люди, да и потомки древних фамилий видели в иноземцах главных виновников тягот государевой службы и потрясений привычного уклада жизни.

Далёкие потомки воспринимают Петровскую эпоху по учебникам, где реформы изложены в систематическом порядке с указанием их очевидных (для нас) плюсов и минусов, тогда как многие их современники ничего не слышали про Сенат или прокуратуру, не подозревали о новом таможенном тарифе — зато знали о рекрутчине и бесконечных походах, увеличении податей, разнообразных «службах» и повинностях, в том числе бесплатном труде на новых предприятиях. Даже российским дворянам, которым не привыкать было к тяжкой военной службе, пришлось хотя бы отчасти перекраивать на иноземный обычай свой обиход, осваивать в чужой стране премудрости высшей школы, не учась до того в начальной. В самой России отсутствовали квалифицированные преподаватели, методика и даже привычная нам школьная терминология. Недорослю XVIII столетия предстояло с голоса запоминать и заучивать наизусть: «Что есть умножение? — Умножить два числа вместе значит: дабы сыскать третие число, которое содержит в себе столько единиц из двух чисел, данных для умножения, как и другое от сих двух чисел содержит единицу». Он вычерчивал фигуры под названием «двойные теналли бонет апретр» или зубрил по истории вопросы и ответы: «Что об Артаксерксе II знать должно? — У него было 360 наложниц, с которыми прижил он 115 сынов», — хорошо, если только по-русски, а часто ещё и по-немецки или на латыни. Неудивительно, что отправке в Париж или Амстердам отпрыски лучших фамилий предпочитали монастырь, а четверо русских гардемаринов сбежали от наук из солнечного испанского Кадикса в Африку — правда, скорее всего, из-за проблем с географией.

Трудно представить себе потрясение традиционно воспитанного человека, повстречавшего в невском «парадизе» полупьяного благочестивого государя Петра Алексеевича в «пёсьем облике» (бритого), в немецком кафтане, а то и в матросском костюме, с трубкой в зубах изъяснявшегося на жаргоне голландского портового кабака со столь же непотребно выглядевшими гостями в Летнем саду среди мраморных «голых девок» и соблазнительно одетых живых прелестниц. Возможно, поэтому едва ли не самый одарённый русский царь стал первым, на чью жизнь подданные — и из круга знати, и из «низов» — считали возможным совершить покушение. Иногда шок от культурных новаций внушал отвращение к жизни. При Анне Йоанновне в 1737 году служитель Рекрутской канцелярии Иван Павлов сам представил в Тайную канцелярию свои писания, где называл Петра I «хульником» и «богопротивником». На допросе чиновник заявил, что «весьма стоит в той своей противности, в том и умереть желает». Просьбу по решению Кабинета министров уважили: «Ему казнь учинена в застенке, и мёртвое его тело в той же ночи в пристойном месте брошено в реку».

В таких переменах подданные винили прежде всего «немцев». Но время шло, преобразования худо-бедно утверждались, а воспитанное в их атмосфере новое поколение (прежде всего шляхетство и городская верхушка) привыкало к вторжению в повседневную жизнь новой культуры. «Немцы» стали частью новых имперских структур, многие из них — лифляндские и эстляндские мужики, бюргеры и дворяне — из иностранцев превратились в соотечественников, соседей и сослуживцев.

В 1730-х годах «немцы» уже появились в крупных городах за пределами собственно «немецких» провинций. В столице в 1737 году они составляли восемь-девять процентов семидесятитысячного населения. Были налажены регулярные рейсы пакетботов из Петербурга в Гданьск и Любек (за три рубля в один конец), а в самом городе французские комедианты «безденежно» разыгрывали для всех желающих пьесу «Ле педан скрупулёз», что в переводе звучало как «Совестный школьный учитель».

Датчанин Педер фон Хавен был впечатлён разноголосием петербургских улиц: «Пожалуй, не найти другого такого города, где бы одни и те же люди говорили на столь многих языках, причём так плохо. Можно постоянно слышать, как слуги говорят то по-русски, то по-немецки, то по-фински… Нет ничего более обычного, чем когда в одном высказывании перемешиваются слова трёх-четырёх языков. Вот, например: “Monsineur, paschalusa, wil ju nicht en Schalken Vodka trinken. Izvollet, Baduska”. Это должно означать: “Мой дорогой господин, не хотите ли выпить стакан водки. Пожалуйста, батюшка”. Говорящий по-русски немец и говорящий по-немецки русский обычно совершают столь много ошибок, что их речь могла бы быть принята строгими критиками за новый иностранный язык. И юный Петербург в этом отношении можно было бы, пожалуй, сравнить с древним Вавилоном».

Первыми иностранными жителями Петербурга были голландцы, но во времена бироновщины наиболее влиятельной стала английская колония, куда входили богатые купцы и судовладельцы; англичане же преобладали среди моряков. Французы были представлены высококвалифицированным обслуживающим персоналом — поварами, парикмахерами. Самую многочисленную группу иностранцев составляли немцы. Немецкая колония состояла из разных социальных групп: офицеры, врачи и учёные-чиновники стояли ближе к власти и находились в привилегированном положении; быстрее и глубже входили в русскую жизнь ремесленники — ювелиры, каретники, мебельщики, слесари, столяры, брадобреи, сапожники, пивовары, портные, булочники{503}.

Одни спустя некоторое время покидали Россию — с прибылью или разорившись. Другие оседали на новом месте; женились, переходили в православие, хотя могли этого и не делать, поскольку петровские указы разрешали иностранцам браки с русскими без смены веры. Иностранцы пользовались правом свободно заниматься избранным видом деятельности, беспрепятственно уезжать из России, отправлять богослужение по католическому или протестантскому обряду. Ко времени Анны Иоанновны в Петербурге действовали четыре протестантские общины — немецкая, голландская, французско-немецкая реформатская и шведско-финская. Патроном старейшей немецкой общины Святого Петра был вице-адмирал Корнелий Крюйс, а после его смерти почётный пост занял фельдмаршал Миних. На богослужениях в храме Святого Петра присутствовала сама Анна Иоанновна с другими членами императорской фамилии — например, в декабре 1737 года при освящении нового органа. Три другие евангелические общины получили в дар от императрицы участки земли для постройки своих храмов; 3 мая 1735 года был заложен первый камень в основание церкви Святой Анны, а завершено строительство в 1740 году.