Чтение онлайн

— Да для коммунистов, черт побери!

Мадам де Фонтероль вновь опустилась на диван.

— Знаешь, Ив, тебе необходимо найти себе какое-нибудь занятие. Ты становишься желчным, нетерпимым, я бы даже сказала — злым.

Ив снял мокрые ботинки и пиджак. Надев комнатные туфли и теплый халат, он подсел к матери. По правде сказать, он очень уважал свою мать, она была женщина с головой, после смерти отца она лучше любого мужчины разобралась в делах по наследству, во всех этих налогах и актах по разделу имущества. И если они не впали в нищету, то только благодаря ей.

— Мне предложили одно дельце, — сказал он. — Есть возможность заработать в кино, и неплохо заработать, а то чего ради трудиться? Не поступать же мне писарем в какое-нибудь министерство за десять тысяч франков в месяц… Купить за двадцать тысяч, продать за сто — вот это, по-моему, дело, так мы и поступали в свое время… Реквизируешь грузовик или заплатишь за него, скажем, тысяч двадцать, а через полчаса продашь за сто или двести тысяч, если там, конечно, подходящий груз… Приходилось изворачиваться, чтобы накормить ребят… — Ив даже воодушевился при этих воспоминаниях. — А в кино можно подзаработать.

— Но что ты собираешься делать?

— Буду посредником. А еще генерал предложил мне поехать в мой старый сектор и ликвидировать там дела. Понимаешь, я хорошо знаю свой сектор… Надо будет зайти к одному, к другому, записать адреса, имена, точно выяснить, кто что делал во время оккупации, бои, нападения, ранения, несчастные случаи, сказать несколько теплых слов: «Вас не забудут, вас представят к награде…» Понимаешь, эти люди могут пригодиться… — Ив долго молчал. — А все-таки во время войны было лучше, — добавил он с отсутствующим взглядом.

— Ну можно ли говорить такое!.. — Мадам де Фонтероль заплакала, ей уже давно хотелось плакать. Она не любила показывать свое горе, но, видно, больше уже не было сил терпеть. — Не понимаю, что творится на свете, и не вижу выхода…

— Мама… — Ив придвинулся поближе к матери, он целовал ее мокрые щеки, руки в кольцах, знакомых ему с самого детства… — Не плачь, мама… Да, ты права: я тоже не представляю себе выхода из этого положения. А пока что все потеряло вкус — жизнь, женщины… Не плачь, мама…

— Что ты хочешь, это же естественно, — овладев собой, заметила мадам де Фонтероль, — слишком много смертей, слишком много крови… Но все уладится, нет никаких причин, чтобы не уладилось… Пойду лягу, маленький мой Ивту, устала я…

— Я тоже, пожалуй, лягу пораньше… Ах черт! Опять выключают свет!..

Свет медленно гас, лампочки покраснели и потухли.

— Неужели нельзя выключать свет в определенные часы? — послышался в темноте взбешенный голос Ива. — Так нет же, нужно выводить людей из себя, то светло, то темно, прямо в глазах рябит…

— Иногда кажется, — отозвалась из темноты мадам де Фонтероль, — что кто-то нарочно все путает и злорадствует: пусть с каждым днем жизнь становится все труднее и труднее, пусть все терзаются… А знаешь, предложение генерала нравится мне ничуть не больше твоих кинематографических затей. У тебя есть спички? Ну что ж, придется ложиться в темноте, я просто с ног валюсь от усталости.

Значит, она действительно очень устала, раз признавалась в этом. Она не любит распускаться.

— Анна-Мария в Париже? Не знаю, где ее искать, а сама она ни разу не дала мне о себе знать… Между тем меня нетрудно найти в Комеди.

— Значит, ты все еще там? Дать тебе телефон Анны-Марии? Вы ни разу не виделись после Германии?

Полковник Вуарон, Жако, в белом халате сидел за столиком в своей мастерской на самом верху доходного дома, возле бульвара Барбес — бывшем фотоателье со стеклянной крышей и черными шторами, которые открывают и закрывают с помощью палки. Жако вернулся к своей штатской жизни и к своей старой профессии ювелира. Франсис, все еще первый любовник, щеголеватый и красивый, восхищался разложенными на столе драгоценными камнями и ловкостью, с какой орудовали толстые пальцы Жако.

— Сколько может стоить такой брильянт?

— Не знаю точно. Это — драгоценности Женни… Я уменьшаю кольцо для Анны-Марии, она решила носить его на мизинце… Да еще нужно починить разные мелочи… Анна-Мария сидит без денег, семья высасывает из нее все, до последнего гроша, но она не желает расставаться с драгоценностями Женни.

— А вообще-то у нее все в порядке?

Франсис с интересом следил за пальцами Жако, и Жако подумал, что, возможно, между ним и Анной-Марией ничего и не было в ночь иллюминации, там, в Германии…

— Можно сказать, в порядке… Она делает очень удачные снимки и скоро станет первоклассным фотографом.

— По-прежнему — одна?

— Что тебя интересует: есть ли у нее друг или друзья?

— И то и другое.

— Насколько мне известно, она встречается со многими людьми. Что касается ее сердечных дел, то она меня в них не посвящает…

Жако перебирал камни… Нет, между ними все-таки что-то было в ночь иллюминации.

— Не хочешь ли как-нибудь вместе позавтракать, ты, Анна-Мария и я? — спросил Франсис. — Вспомним доброе старое время. Давай позвоним ей сейчас!

— Что ж…

Жако придвинул к себе телефон.

— Здравствуйте, Аммами, как дела?.. Завтра будет готово… У меня Франсис, он предлагает позавтракать как-нибудь втроем… Она предпочла бы пообедать, — передал он Франсису, — днем она работает…

— Но я сейчас каждый вечер играю… Можно увидеться после спектакля, если это для нее не поздно…

Они назначили свидание на тот же вечер. Зачем откладывать?

— Почему бы вашей консьержке не соскоблить синюю краску с лампочек, у вас на лестнице можно себе шею сломать, — ворчал Жако, освобождаясь от меховой куртки. Он очень походил на большого вымокшего пса, только у собак не бывает таких голубых глаз.

— Ничего не просите у моей консьержки, а главное, не трогайте ее, а то пыль столбом пойдет. — Анна-Мария взяла у Франсиса его бежевое пальто из верблюжьей шерсти. — Входите, у меня тепло. Сначала эта квартира доводила меня до отчаяния, но теперь я приспособилась…

В маленькой гостиной горели две электрические печки, в камине пылали дрова, из спальни шло тепло — там топилась углем печурка, — и все же Анна-Мария накинула халат на меху с длинными рукавами. Накрытый стол был придвинут к огню.