Чтение онлайн

Вообще, в работе Мертона содержится много полезных для нас мыслей. В частности, он обращает внимание на особое положение тех мятежников, которые, отвергая ценности конкурентного общества, тем не менее, оказываются успешными в своей профессии. Но «классовое» сознание порождает к ним неприязнь товарищей и усиливает позиции их идейных и прочих оппонентов. Это надо иметь в виду. Мертон пишет: «Отвержение преуспевающим товарищем господствующих ценностей становится предметом величайшей враждебности мятежников. Ведь «предатель» не только подвергает эти ценности сомнению, как делает вся группа, но своей успешностью обозначает разрушение ее единства. Однако, как уже часто отмечалось, возмущенных и бунтующих организовывают в революционные группы именно представители класса, набирающего в обществе силу, а отнюдь не самых угнетенных слоев» [5].

Подводя итог этому обзору, подчеркнем, что для нашей темы наибольший интерес представляют две группы из перечня Мертона:

— те, кто ведет «инновационную» деятельность, нарушая институциональные нормы и запреты (это и есть часть общества, впавшая в аномию);

— те, кто готовит и ведет «пересборку» общества на новой ценностной матрице (т. е. мятежники, противостоящие охватившей общество аномии).

Особой общностью, которой была нанесена и продолжает наноситься глубокая культурная травма, является в России «советский человек». Численность этой группы определить трудно, но она составляет большинство населения, независимо от идеологических (даже антисоветских) установок отдельных ее частей. Видимо, со временем эта численность сокращается из-за выбытия старших возрастов, хотя, судя по ряду признаков, «либеральная» молодежь, взрослея и создавая семьи, вновь осваивает «советские ценности». Ведь детей надо кормить, лечить, давать им образование, да и о своих подступающих болезнях вспоминают — тут и начинают ценить советскую социальную систему.

Сравним идейно-политические предпочтения граждан РФ в 2001 и 2011 годах. Доля тех, кто «относят себя к либералам, сторонникам рыночной экономики», снизилась за десять лет с 7 до 5%, доля «сторонников коммунистов» не изменилась и составила 12%, доля «сторонников обновленного, реформированного социализма» выросла с 4 до 6% [61]. Ясно, что «просоветская доля» выросла не за счет стариков советского времени, а за счет той молодежи, которая в 1991 году аплодировала Ельцину, а в 40-50 лет стала смотреть на жизнь более реалистично. В этом возрасте уже приходится быть реалистом, вопреки самой оголтелой пропаганде.

В обзорном докладе Института социологии РАН (2011) говорится: «В молодежных группах минимальна доля тех, кто относится к реформам негативно. Напротив, поколение, которому на момент старта реформ было 40 лет и выше, оценивает их отрицательно; и чем люди старше, тем градус недовольства реформами выше. Если среднее по возрасту поколение (30-50 лет) демонстрирует умеренный негатив в отношении произошедших перемен, то люди, перешагнувшие 50-летний рубеж, воспринимают реформы резко отрицательно» [61].

Но ведь людям, в 2011 году «перешагнувшим 50-летний рубеж», в 1991 год было лишь 30 лет и менее! Это и была молодежь, которая встретила реформу с энтузиазмом. Теперь эта когорта «воспринимает реформы резко отрицательно» — и это не результат воздействия советской идеологии, это продукт двадцатилетнего опыта. Трудно отказаться от надежд молодости, пересмотреть свой выбор, который привел к массовым страданиям. Это разочарование лишь усилило культурную травму и в значительной части нынешних 50-летних породило устойчивую аномию.

Исследования, проводимые ВЦИОМ под руководством самого Ю.А. Левады с 1989 года и в 1990-е годы, раз за разом подтверждали, что главные «советские» ориентации граждан в ходе реформы не менялись, а, скорее, укреплялись. Вот, в 1994 году было проведено повторное исследование: в 1989 году в РСФСР было опрошено 1 325 человек, в 1994 году в РФ — 2 957 человек в различных регионах. В докладе о нем Ю. А. Левада сообщает, что в списке значительных для нашей страны событий XX века «введение многопартийных выборов» занимало в 1994 году последнее место (3%). Для сравнения скажем, что полет Гагарина отметили в числе важнейших событий 32% опрошенных. Более того, в 1994 году уже преобладает мнение, что многопартийные выборы принесли России больше вреда, чем пользы. Такого мнения придерживались 33% опрошенных (29% ответили, что «больше пользы»). За то, что распад СССР принес России больше вреда, чем пользы, высказались 75% (8% ответили, что «распад СССР принес больше пользы»). 8

Наиболее полное представление (из опубликованных данных) об общности «советских людей» дает исследование, которое ВЦИОМ вел с 1989 года. Его целью было наблюдение за тем, как изменялся в ходе перестройки и реформы социокультурный облик советского человека — «homo sovieticus». В заключительной четвертой лекции об этом исследовании, 15 апреля 2004 года, Ю.А. Левада говорит: «Работа, которую мы начали делать 15 лет назад, — проект под названием “Человек советский” — последовательность эмпирических опросных исследований, повторяя примерно один и тот же набор вопросов раз в пять лет… Было у нас предположение, что мы, как страна, как общество, вступаем в совершенно новую реальность, и человек у нас становится иным… Оказалось, что это наивно… Мы начали думать, что, собственно, человек, которого мы условно обозвали “советским”, никуда от нас не делся… И люди нам, кстати, отвечали и сейчас отвечают, что они то ли постоянно, то ли иногда чувствуют себя людьми советскими. И рамки мышления, желаний, интересов почти не выходят за те рамки, которые были даже не в конце, а где-нибудь в середине последней советской фазы. У нас сейчас половина людей говорит, что лучше было бы ничего не трогать, не приходил бы никакой злодей Горбачев, и жили бы, и жили» [39].

Итак, «советский человек никуда от нас не делся». Он просто «ушел в катакомбы». Более того, в тяжелых условиях советский человек становится «более советским», чем в благополучное время. Культурное ядро нашего общества выдержало удар перестройки и реформы. Именно к традиционной (в советской форме) культуре обращаются люди за материалом, чтобы починить ткань человеческих отношений, поврежденную аномией.

Показательна реплика безымянного слушателя, высказанная после доклада Ю.А. Левады: «Я много лет работаю на телевидении и занимаюсь там аналитикой и социологией. И столько же времени я пытаюсь понять, что они смотрят. Наверное, самая четкая метка — это отношение телезрителей к старому советскому кино. После каких-либо резких взломов интерес к советскому кино повышается. А сам процесс идет, в общем — то, непрерывно. Его можно назвать откатом к “советскому человеку”… Единственное кино, которое не привлекает массовую аудиторию, — это интеллигентское кино 1960-1980-х годов, для примера приведу “Осенний марафон”.

Чем дальше в историю, тем больше кино становится востребованным. Кино 1930-х годов, предоттепельные фильмы, фильмы о секретарях горкомов и райкомов и фильмы начала 1980-х годов, самого не интеллигентского плана, они находят все большую аудиторию. Казалось бы, город Москва, где социальные процессы шли более остро, так вот в Москве старое кино любят люди с высоким уровнем образования и люди молодые. Любят больше, чем кино интеллигентское. Это значит, что во многом наш человек, в данном случае — московский, а в регионах, я думаю, еще в большей степени, становится все более советским».

Показательны оценки советского и нынешнего строя по интегральному, бытийному критерию — возможности счастья. В мае 1996 года было опрошено 2 405 человек. Им был задан вопрос: «Когда было больше счастья: до перестройки, в конце 1970-х годов или в наши дни?» Ответили, что «до перестройки»: 68% людей с низкими доходами, 55% — со средними и 44% — с высокими. Но даже среди богатых меньше тех, кто видит в нынешней жизни возможность для счастья — их всего 32%.

Помимо той культурной травмы, которую переживает население при развале государства, территориального распада страны и быстрой смене образа жизни, поражение советского строя вызвало аномию из-за резкого отличия нового строя от прежнего, советского — и этого отличия большинство населения не могло принять. В.В. Кривошеев объясняет это в очень осторожных выражениях: «Аномия российского социума реально проявляется в условиях перехода общества от некоего целостного состояния к фрагментарному, атомизированному. На наш взгляд, советское общество путем весьма болезненных социальных травм выросло до относительно целостного образования, что, конечно, не исключало наличия в нем и разного рода конфликтов, и идейных разночтений, особенно в последний период истории… Общие духовные черты, характеристики правовой, политической, экономической, технической культуры можно было отметить у представителей, по сути, всех слоев, групп, в том числе и национальных, составлявших наше общество… Надо к тому же иметь в виду, что несколько поколений людей формировались в духе коллективизма, едва ли не с первых лет жизни воспитывались с сознанием некоего долга перед другими, всем обществом» [3].