Чтение онлайн

Так Ульяна с песней и до девок поднялась. И долго не знала она, что больше других любил слушать ее песни кузнец Илья. И все потому, что Улины песни в самое сердце парню западали.

Откуда этот кузнец в Кусе объявился, никто не ведал. Кто говорил, что его управитель из Косотурского завода в Кусу прислал обучать парней кузнечному делу. Другие твердо уверяли: из беглых-де он был. Немало в те годы таких, как Илья, в горных гнездах Урала себе угол находили.

Вот это был богатырь! Подковы гнул, как восковые свечки. На полном скаку останавливал тройку самых сильных хозяйских лошадей, когда управитель ради забавы приказывал таким парням показать свою силу. Любил управитель похвастать своими заводскими богатырями.

Не враз Илья к людским сердцам тропку проторил, не враз и Уля его полюбила. Ведь на земле еще никто не открыл тайну такую — когда и почему вдруг этот человек, а не другой станет дороже всех людей. Вот потому и не знала Уля, с каких пор у Ильи при виде девушки стало на сердце теплеть.

А он, Илья, Не только отменные подковки ковал, но и сердце свое людям отдавал. Перед надзирателями и приказчиками не гнул спину. Самому управителю в глаза правду говорил, за что со спины рубцы не сходили.

Таким же, как и Илья, был у него подручный. Кадыром звали. По силе и росту он Илье не уступал. Богатырь из богатырей. Высокий да статный, с черными глазами, в которых всегда мужество горело. Казалось, в Кадыре все доброе и светлое его народа собралось. Недаром те, кто уже не видел Салавата Юлаева, глядя на Кадыра, говорили: «Наверное, наш Кадыр такой же, каким был Салават!»

А он хорошо помнил печальные сказы о Салавате и о всех, кто погиб в Пугачевскую войну. Жестока и мучительна была смерть его деда, погибшего за то, что он башкир, как и другие жители из его аула, восставшего против зла, насилия заводчиков, за Пугачевым пошел.

Никто в Кусе не знал, как Кадыр по другим заводам с подметными грамотами от Ильи ходил. Как он с Ильей клинки тайно для новой войны с заводчиками ковал. Как в Каслях и в Кыштыме с верными народу работными вел речи и тайно скрывал в горах тех, кого надо было скрыть от заводских надзирателей. Одним словом, много тайн хранил Кадыр о борьбе с заводчиками. Но была у него еще одна нераскрытая тайна сердца, неведомая даже Илье, — больше жизни любил он Улю. Бывает же такое! И ему, как и Илье, и многим другим парням, ее песни и глаза сердце жгли.

Как-то раз пришли в кузницу к Илье деды, притом одни горщики. Наперечет их всех в заводе знали. На большой славе они в округе были. По сей день помнят старики таких рудознатцев, как Алексей Дятлов, Степан Мурдасов, Дорофей Коротков и наособицу Фофан Михалев, открывший новый Магницкий рудник.

Любили деды к Илье ходить. Можно было у него в кузнице поговорить, не боясь наушников. Знали старики, что надзиратель, а наособицу наушник какой, стороной обходит кузницу Ильи. Такое резанет им, что век не забудешь.

Говорили, говорили старики про то, про се. Первое дело — про покосы да делянки, — главная забота была в те годы у народа. Попробуй-ка проживи без коровы, без дров, когда получали за работу копейки. Поговорили о приказе из Златоустовской главной конторы… «чтобы мастеровых Черных Павла да Кузнецова Ивана за самовольную отлучку с завода наказать палками по 25 лозанов каждому при собрании мастеровых и прочих жителей завода, а затем препроводить к священнику для покаяния»… Да мало ли о чем говорили деды, о чем заботились и болели их старые сердца.

Одни, как и в молодые годы, на юру жили, стараясь помочь людям, передать им свое уменье, показать все приметы рождения жилы самоцветов в горах, как это делал дед Кирилл Мурзин. По сей день в Кусе помнят, как он любил камни, называл их цветками земли и гор. Бывало, приложит дед Кирилл ухо к земле и скажет:

— Камень-то живой и все слышит. Ежели ты его по правде любишь, без обмана — откликнется он непременно.

Вот этот дед Кирилл кузнецу Илье и сказал:

— Ты, Илюха, хоть и кузнец на славе: все можешь отковать — от топора до окунька, но в одном ты не силен.

— А в чем, дедушка Кирилл? — спросил старика Илья.

— В том, парень, что не расковать тебе народ от неволи.

Ничего в ответ не сказал Илья, только молча отложил в сторону молот, вытер подолом рубахи пот с лица, позвал стариков на улку и, показав на дальний лес на Моховой горе, спросил деда Кирилла:

— Скажи, дед, ты видишь вон тот подлесок у сосен на Моховой?

— Вижу.

— Да ты пуще погляди, дедушка Кирилл, на лесной молодяжник.

— Ну, вижу. Чать не слепой, — повторил старик. — Большой крепкий вырастет лес из него. Кондовый. Радость барышникам!

— Так вот. Ежели, дедушка Кирилл, мы не добьемся воли, не хватит сил, то наши сыны и внуки своего добьются. Чуешь? Как у этого леса могуч подлесок, так и у нас крепок он. Выдюжит, какие бы ветры ни дули на него! Понял мое слово?

— Как не понять? — ответил старик и снова повторил: — Кузнец ты, Илья, отменный и по делам вроде как пугачевец…

Кто еще из стариков помнил атамана Грязнова и Пугачевскую войну, спрашивали Илью, не сродни ли был ему Грязнов. С тем и ушли от Ильи старики.

Не знал Илья, не ведало его сердце, что у самого порога его ждала большая беда. Не обошла она и Кадыра.

Случилось все это ранней весной. Уходила зима с Урала. Бежали ручьи. Молодели леса и горы.

Нежданно-негаданно на заводских мор пришел. Многие осиротели.

Приказчик же все жал и жал на сплавщиков — отправить караван торопился. Большой заказ был получен на чугун да железо из Петербурга. Рвал и метал управитель, узнав про то, что много сплавщиков заболело. Из-за хвори и мора всего человек десять осталось помощников у Семена, а потому, хоть и самому ему не можилось, приказано было Семену собираться в дорогу.

Не по-праздничному в тот год отправлялись барки в путь. Не звенели девичьи песни. Не красовались сплавщики в кафтанах и лаковых сапогах. Не палила пушка от управительского дома. Даже колокольный звон не доносило. А когда барки спустили в Ай, молебен не отслужили. Некому было. «Поп и дьякон умре», — доносил позднее управитель хозяину в Петербург. Словом, невесело отправили караван.

Не отпустила Уля отца одного. Живо собралась.

А дней через пять совсем расхворался Семен. Остановились барки у какой-то забытой деревеньки, вышли на берег запечалившиеся от беды сплавщики, поднялись на гору. Еще бы: добрый был караванный Семен. Ни разу его барки об утесы не разбивались.