Чтение онлайн

«Человек не в силах вынести, что он предоставлен собственным силам, что он должен сам придать смысл жизни, а не получить его от какой-то высшей силы, поэтому людям нужны идолы и мифы», — писал Эрик Фромм.

Вот! Законы эволюции Вселенной — сила безличная. Смысла жизни ни в их познании, ни в следовании им не проистекает ни малейшего. А вот борьба за то, что «она все равно вертится»! Тут возможностей хоть отбавляй.

…И сказал интеллигент с московской кухни, что это хорошо.

Ещё короче и жёстче определил ситуацию современный социальный психолог Серж Московичи: «Массы не могут жить под открытым небом»[5].

Миф что делает? Он использует факты и вроде бы с их помощью включает одинокого человека в историческую общность «своих». Миф делает тёплой и душевной жизнь — без мифов беспощадно-холодную. Миф включает человека в мир высших предначертаний и тем придает смысл исходно бессмысленному существованию.

Никакая научная истина в истории сама по себе никогда не станет широко известной «народным массам», не ляжет в основу поведения государственных деятелей, не войдет в учебные пособия.

Это произойдет, если научная истина хоть немного, но превратится в миф. То есть будет изгажена, искажена, полупридумана, но «зато» красиво ляжет на общественное и личное сознание. Скажу даже больше — научная истина для массового сознания может быть вообще не нужна. Факты чуть ли не вредны, а миф живет своей жизнью, и если факты противоречат мифу — тем хуже для фактов.

Мединский совершенно прав в том, что ИСТОРИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ людей мифологично по определению.

Миф вовсе не отрицает фактов… он их «нужным» образом «поправляет». Миф не мешает изучать частные истины, он на них опирается. И потому миф всегда очень похож на правду. В том числе похожи на правду прямо противоположные мифы.

Сталин умер не в древние времена, а почти на наших глазах, в 1953 году 35 % жителей современной Российской Федерации жили в это время. Собственно говоря, и о самом Сталине, и об обстоятельствах его смерти мы знаем до обидного мало. Возникает множество вопросов… Действительно, а как умер Сталин? Сам или «помогли» ближайшие сподвижники? Или убили, как утверждает Мухин?[6]

Возникают, сталкиваются версии, защищаются диссертации, идет словесная война. Знаний это не очень прибавляет, «зато» возникает множество мифов.

Факты одни и те же — а мифы разные.

Фактов много, всегда можно выбрать «работающие» на миф.

Сталин был жестокий тиран с патологическими чертами характера? А разве нет? Он действительно таким и был.

Сталин был великий государственный деятель? А он и был великим государственным деятелем.

Зачем сразу после смерти Сталина сожгли его личный архив? Зачем уничтожили его личную библиотеку?

Эти факты можно трактовать решительно как угодно.

Какие тайны унес с собой Берия? Не осталось ли и по сей день в частных архивах книг, на полях которых делал пометки Сталин?

Это вообще можно придумывать, как угодно.

Опираясь на факты и делая домыслы, можно в меру своего удовольствия строить любой удобный миф. И про Сталина-негодяя, и про Сталина-гения. Нужно только взять «подходящие» факты и отбросить «ненужные».

Таким образом создается 80 % всего того, что называют «знанием истории». Причём каждый миф доказуем. Каждый миф логичен и рационален. С каждым мифом можно работать в политике.

Мединский прав: исторические мифы не изучаются и даже не осознаются. Грубо говоря, все охотно разоблачают «чужие» мифы. Но «свои» всегда считают непререкаемой истиной. Что, говоря откровенно, Мединский и делает. Он неоднократно предупреждает, что занимается не историей, а мифами об истории — что далеко не одно и то же.

Мифы истории — совершенно необъятная тема. Я рад, что её наконец-то начали обсуждать. Мединский стал тем человеком, который первым прошёл в эту дверь. Но понимает ли сам Мединский, какой муравейник разворошил и на какой пласт истории покусился? Не уверен даже после того, как В. Р. Мединский совершил покушение на мифы о революции 1917 года и Гражданской войне. Эта часть его работы, требования вернуть исторические названия улицам Москвы, названные именами коммунистических разбойников — яркий пример гражданского мужества и честности[7].

Теперь хочешь — не хочешь, благодаря В. Р. Мединскому нам придётся пересматривать многое в русской истории.

Правда и то, что исторические и политические мифы рождаются из бытовых, из литературных. Ничего нового! Невозможно отрицать, что мифы о России создавались начиная с XVI–XVII веков — в огромной степени усилиями путешественников в Россию или перебежчиков.

Эти мифы необязательно были чёрными, враждебными. Но они всегда были мифами — то есть большими или меньшими искажениями реальности.

От Барберини и Герберштейна в XVI веке до туристов XX века о России писали не то, чтобы уж полное враньё… Всё сложнее и тоньше. Писали удобную полуправду — то есть миф. Миф сочинялся даже не из каких-то негативных чувств. Просто каждый как понял — так и писал. Нормальнейшие записки путешественника, который в чужой стране редко так уж и всё понимает.

В результате что получается? Немцы в XVI–XVIII веках жили в лоскутной Священной Римской империи, состоявшей из сотен полунезависимых и независимых княжеств. Им централизованная Московия, потом Российская империя представлялась царством бюрократии и невероятного, нечеловеческого усиления всяческой власти.

Примерно так же виделась Россия полякам — у них шляхта жила в условиях анархии, которой позавидовал бы даже «батька» Махно. В конце концов, Махно мог сколько угодно называть себя анархистом, но создал-то он свирепое террористическое государство, в котором вольнодумие, говоря мягко, не поощрялось. А польский шляхтич РЕАЛЬНО имел право «вето» — то есть запрещения любого изданного королём закона, который лично ему не нравился. И имел право «рокоша» — то есть объявления войны своему собственному правительству. И между прочим, случаи рокошей бывали совершенно реально!

Ни один боец Махно ни права вето, ни права на рокош, то есть объявления войны «батьке» Махно, не имел. А дворянская сверхмахновщина в Речи Посполитой — имела! Потому и Россия казалась польским шляхтичам какой-то нечеловеческой и жуткой государственной машиной, подавляющей человеческую личность.

А французам и англичанам Российская империя такой вовсе не казалась: они приезжали из государств, которые по уровню централизации вполне могли поспорить и с Россией. И в которых бюрократия, кстати, была побольше и посильнее русской. Королевская Франция XVIII века, «демократическая» Франция XIX века — это буквально десятки тысяч чиновников, целая армия, в сравнении с которой русское «царство столоначальников» кажется просто убогим.

Но французы и англичане нервно относились к тому, что права человека в России не гарантированы писаным законом. Что они гарантированы неписаным обычаем — просто не замечали, потому что у них ничего подобного не было. А вот что в законах что-то не прописано — видели очень хорошо, и возмущались по этому поводу.

Англичанина Флетчера ещё возмущала нерациональность русской культуры, отсутствие того, что он готов был считать просвещением. Для него то самого рациональное отношение к жизни было так же очевидно, как солнечный свет. Столкнувшись с совсем другой культурой, Флетчер весьма огорчался и вовсе не из политической необходимости и не из ненависти к русским сочинял откровенный миф. Он так видел и, в конце концов, имел полное право так видеть.