Чтение онлайн

Брызгают слезы… Боже, какая гадость! Кровь Христова! Что ты мне подсунул, каналья-трактирщик?!

— Браво, Степанов!

Пить! Запить! С выкаченными глазами, со свисающим обожженным языком я смотрю в зал и не могу вымолвить ни слова… В желудке происходит какая-то работа, что-то до крайности неприятное, непредсказуемое…

Наконец я с трудом делаю спасительный вдох, воздух опаляет мне гортань и горло, и я с ужасом узнаю чудовищный вкус Лешиного целебного самогона. Восьмидесятиградусного. Они что — с ума сошли?! Вот уроды… У меня просто нет слов, какие уроды! Настоящие идиоты… Опять вспышка. Я зажмуриваюсь. Заебали… Как вы меня все заебали!

— Андрюша, спой!

Гитара выпадает у меня из рук и с жалобным звоном, с дребезжанием падает на пол. Оп-ля! Все-таки ебнулась… Я Алферову об этом ничего не скажу, И зал попрошу, чтобы не говорили. Прямо после концерта и попрошу. Итак!..

Я хочу нагнуться, чтобы поднять инструмент дорогого для меня человека, но не могу — в желудке у меня все бурлит, происходят какие-то катаклизмы, перемещения в замкнутом пространстве. Подводная вулканическая деятельность… Мой знакомый, принесший мне выпить (жаль, не помню, как его зовут!), кидается на помощь, наклоняется за гитарой, и тут я понимаю, что это Пиздец… Что вот сейчас будет настоящий, неподдельный, классический Пиздец с большой буквы. Легендарный Пиздец, Пиздец, который займет достойное место в анналах отечественной авторской песни наряду с Лыжами у Печки, Атлантами, Деревами и Синим Троллейбусом, будет выбит золотыми буквами на скрижалях и смутит неискушенные умы потомков, Пиздец, который на века прославит мое имя и послужит отрезвляющим примером для тех, кто…

Я содрогаюсь всем телом в последней, безнадежной попытке предотвратить неизбежное, но клокочущая лава поднимается все выше и выше, мгновенно заполняет рот и, подпираемая снизу критической массой неусвоенного, вылетает наружу, озвученная моим сдавленным криком:

— Бе-е-е-э-э!

Бурая вязкая жидкость, отравляющая все вокруг невыносимой кислой вонью, брандспойтной струей, шипя, как газировка, окатывает склоненную у моих ног фигуру доброго самаритянина… Я мычу, пытаясь предостеречь, но поздно… Я вижу уставившийся на меня снизу безумный глаз, раззявленный в беззвучном вопле рот, липкую бяку, залившую волосы, второй глаз и стекающую на заботливо украшенную перламутром самим Гусевым деку…

Я чувствую себя немного легче, но это, увы, еще не конец, это только начало… Зал погружается в ватную обморочную тишину. Спазм сжимает мне желудок. Следующая порция. Я отворачиваюсь от облеванного, мычу и машу ему рукой, чтобы он бежал, пока не поздно, и меня опять выворачивает:

— Бе-е-е-э-э!

Коньяк, кофе, чай, пепси, картофель фри, ошметки пельменей, перемешанные с лососем, тугой струей летят за рампу, по пути обдавая вокальный микрофон «Найман», давнюю мечту Алферова, купленный им в какой-то разорившейся студии на сэкономленные две штуки баксов. Остальное месиво, за секунду до очередной вспышки, попадает прямо в прицелившегося фотографа, и поэтому вспышка получается несколько тускловатой… Попал, кажется, попал! Получил, папарацци хренов?! Еще повезло, что закрылся фотоаппаратом!.. Надеюсь, у него самый навороченный профессиональный «Олимпус», какой только может быть… Ничего, продаст эти снимки лет через пятьдесят на «Сотбис» и выручит большие деньги…

Фотограф исчезает, словно проваливается сквозь землю.

Мой смутно знакомый друг вскакивает и, выкрикивая невнятное, устремляется за кулисы. Вот молодец! Обгаженная гитара остается лежать на полу. «Гитару захвати!» — хочу я крикнуть ему, но…

— Бе-е-е-э-э! Бе-е-е-э-э!.. — переходящее в стон.

Напор ослабевает. Выплескиваются уже остатки. Они заливают гитарный микрофон… Ничего особенного, обыкновенный «Шур»… С оскверненного «Наймана» свешивается длинная сопля.

Шум в зале. Какая-то женщина истерически кричит:

— Да помогите же ему!

А где же аплодисменты, переходящие в овацию? Странно, странно…

Шум превращается в сплошной крик, перемежающийся отдельными хлопками.

Вот придурки! Смутные фигуры кидаются на сцену…

Мне становится совсем легко, но я падаю…

Я устал, я хочу спать.

И уже падая, уцепившись за стойку, в оркестровую яму, которой нет, я слышу заглушающий всех истошный вопль, в котором все — страдание, боль, обида, отчаяние, ужас:

— Степанов! Ты же мне обещал!..

Знакомый голос…

«Вот еб твою мать!» — думаю я.