Чтение онлайн

Стареющий Эгей представил сына народу и сразу же объявил его своим наследником, хорошо предвидя, как отнесутся к этому известию нисколько не унывающий Паллант и все его сыновья.

А Паллантиды поняли одно: им теперь нечего терять в государстве, вновь обретшем былую силу. Они тотчас же удалились из города, прихватив с собою рабов и своих сторонников среди свободных людей. Они стали готовить отряды в отдаленных от города собственных владениях, чтобы во главе всего войска снова двинуться на Афины, чтобы силою прогнать Эгея и его неожиданно объявившегося сына, о котором до сих пор никто ничего не знал и даже ничего не слышал.

С вершин Акрополя, от подножия храма Афины-воительницы, Эгей указывал сыну на клубящуюся вдали желтую пыль, которая как-то слишком медленно оседала на макушки курчавых олив. Пропадая в одних местах, она тут же, мгновенно, появлялась в других.

Там, вдали, скорее всего, просто угадывались, нежели замечались, отряды грозных Паллантидов. Там готовились колесницы, в ту пору такие малочисленные на эллинских землях, такие недоступные жителям Аттики, потому что мало кто был тогда в состоянии обзавестись хотя бы одним конем, а для колесницы их требовалась целая четверка… Эти чудные животные весьма, даже особенно, ценились людьми военными: кони не страшились ни копий, ни мечей, ни самых разнообразных трубных звуков.

Все упомянутое перед ним вдруг наполнялось каким-то гордым, каким-то воистину воинственным духом.

Эгей знал, что творится в стане врагов, потому что с появлением Тесея многие, прежние сторонники Палланта и его сыновей вдруг остро почувствовали, как переменились вдруг обстоятельства, как многократно возросли силы Эгея. Эти-то люди и начали сообщать царю, что происходит в рядах его противников.

– Мало у меня колесниц, – сетовал старый Эгей. – Некого даже выставить, если придется, а придется – наверняка…

Юный Тесей ничего не боялся, озирая все дали, простиравшиеся перед акрополем, несколько внизу от него.

– Отец! Управимся и без колесниц! – был уверен Тесей. – Кого меч не достанет, тот не увернется от нашей хлесткой дубины!

Эгей успокаивался, но, какое-то время спустя, стариковские тревоги усиливались заново.

– Вот там, – указывал он рукою в сторону Гиметтских гор, – в деме Гаррета, устроена засада. Это знаю я точно, чтобы ударить нам в спину, как только вступим в сражение с их главными силами, которые, из дема Сфетта, ведет нам навстречу уже сам Паллант. Так доносят мне верные люди…

– Ничего у них не получится, – не падал духом юный герой. – Одолеем их всех поодиночке.

И правда. Неожиданным ударом Тесею удалось рассеять сосредоточенных в засаде неприятелей. Его знаменитая трофейная дубина крошила кости всех нерасторопных, ломила им черепа. Она оказалась сейчас – самым подходящим, самым нужным оружием в этот момент.

Основные силы врагов, прослышав про это грандиозное побоище, устроенное Эгеем, разбежались сами. Паллантиды, спасаясь на колесницах, увлекали за собою и своих пеших клевретов.

Аттическая земля, наконец, оказалась полностью очищенной от заговорщиков и от крепко связанной с ними самой разнообразной нечистью.

Однако желанный явно покой старый царь обрел совсем ненадолго.

Не успел он прийти в себя, не успел, как следует, уже с помощью сына наладить государственные дела, – как произошло еще одно событие, которое повергло Афины в самое мрачное состояние.

Началось все с того, что молодой царевич, выйдя однажды из царского дворца, провел восхищенным взглядом по бесконечному синеющему пространству моря и даже присвистнул от удивления: по морской синеве приближалось к берегу множество ярких парусов, наполненных дерзким попутным ветром.

Обрадованный Тесей хотел даже кликнуть отца, полагая, что это заморские гости прибыли на его царский зов. Однако вышедший на сыновний крик старик лишь болезненно простонал:

– О, Зевс! Боги!.. Боги!.. Миновало целых девять лет… Мы и призабыли об этом. Это он, это царь Минос, критский владыка. Снова он.

Не отрывая взгляда от растущего количества все новых и новых разноцветных ветрил, отец поведал сыну о страшном давнем событии. Марафонского быка когда-то пытался укротить участвовавший в Панафинейских играх сын критского царя Миноса, по имени Андрогей.

– То был храбрый и очень сильный юноша, Тесей. Ничего не скажешь, – припоминал старик. – Однако ему не удалось справиться с могучим животным. Критский царевич погиб. Погиб с ним в схватке.

Едва только весть о гибели критского удальца добралась до берегов Крита, до его родины, – как сам царь Минос явился в Афины во главе своего огромного флота.

Виновником всего, случившегося с его сыном, критский владыка объявил тогдашнего афинского царя, подозревая последнего во всевозможных кознях.

Критяне осадили город божественной Афины, и гордый Минос, выдержав определенный срок, объявил, наконец, свою милость: он-де снимет осаду, если афиняне согласятся в течение каждых девяти лет присылать ему в виде дани плату живыми людьми! Все они, вся эта молодежь, послужат кормом его другому сыну Минотавру, рожденного ему Пасифаей, дочерью самого Гелиоса, бога солнца.

Теперь Минотавр является хозяином Лабиринта, специально выстроенного для него прибывшим на Крит мастером Дедалом, тоже бывшим афинянином. Он даже приходится внуком тамошнему и тогдашнему афинскому царю Эрехфею.

Что же, Афины вынуждены были смириться…

– Минос приплыл уже в третий раз, – добавил горестный Эгей. – А в том Лабиринте, который выстроил для Минотравра мастер Дедал, рассказывают, содержится целая тысяча помещений. Человеку же в нем не сыскать для себя выхода, если он и одолеет это чудовище. Само же оно представляет собою нечто, вроде бы и настоящего человека, но только с бычьею головою…

Царь понимал, до чего предстоит ему слишком трудная задача: убедить родителей отдать на смерть ребенка, пусть и ради спасения своего государства.

– А если мы не пошлем, – заметил снова Эгей, – то Минос прикажет флоту стереть Афины, наш город, с лица земли. И тогда мы все погибнем. Погибнем, как.

На следующий день Тесей получил возможность удостовериться в правдивости всего того, что им было услышано от отца.

Критский царь не торопил афинян, не настаивал на строго определенных сроках. Выставив свои корабли на виду у всей Аттики, он наслаждался человеческими страданиями. Он как бы вознаграждал себя за то, что довелось пережить ему самому.