Чтение онлайн

Захар Прилепин. Обитель: Роман. М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной

Год назад в интервью Захар Прилепин отчеканил: «Сталин — это символ порядка, суровости, властителя без всякой примеси гедонизма. Он после себя оставил только военную шинель и пару сапог. В нем была самоотверженность и что-то религиозное». Год спустя тот же Прилепин выпускает объемный роман в сомнительном для писателя-сталиниста жанре «лагерной прозы».

Неужто мир перевернулся или Захар прозрел? Да не дождетесь: события романа происходят не в Карлаге или Устьвымлаге, а на Соловках, и не во второй половине 30-х, когда конвейер смерти перемалывал миллионы судеб, а десятилетием раньше, в «сравнительно вегетарианских», говоря словами Ахматовой, 20-х. Тем не менее для создателя «Обители» Соловецкие острова — готовый архипелаг ГУЛАГ в миниатюре, со всеми его свинцовыми мерзостями. Зачем эти манипуляции с календарем, понять легко: так автору проще реабилитировать своего любимца.

Читателю внушается нехитрая мысль о том, что-де «большой террор» в СССР был начат до Иосифа Виссарионовича, а продолжался не соратниками усатого вождя, но его политическими противниками. И хотя к моменту начала романа Сталин уже семь лет как генсек ВКП(б), а Троцкий исключен из партии и скоро будет выслан, имя Троцкого то и дело мелькает на страницах книги, а Сталин не упомянут ни разу. Ну нет его среди «архитекторов» репрессий! Есть начальник Соловков, садист-интеллектуал Эйхманс (тут он назван Эйхманисом). Есть главчекист Ягода. А выше только звездное небо — без намека на нравственный императив философа Канта. Вы помните, что именно в Соловки предлагал упечь Канта известный персонаж Булгакова?

Отдадим должное Прилепину: скотство лагерных конвоиров и муки подконвойных он описывает в подробностях, со всеми тошнотворными нюансами. «Русская история дает примеры удивительных степеней подлости и низости», — рассуждает писатель в послесловии, признаваясь, что и к советской власти, и к ее хулителям сам относится почти одинаково скверно. Такая «взвешенная» позиция заметна в романе, где охранники и зэки в основном стоят друг друга. Почти все, мол, одинаковы: поменяй их местами — и ничего не изменится. Бывший офицер Бурцев зверствует так же, как и лагерный расстрельщик Санников; бывший колчаковец Вершилин, сдиравший кожу с коммуниста Горшкова в контрразведке, не лучше чекиста Горшкова, который теперь забивает зэков сапогами. Да и главный герой книги Артем Горяинов — его глазами мы следим за событиями — попал в Соловки не безвинно, а за убийство отца…

Интересно, чем роман «Обитель» так приглянулся редактору именной серии издательства «АСТ», строгой и рафинированной Елене Шубиной? Оригинальной историософской концепцией? Так ведь и до Захара кое-кто баловался небезобидными фокусами с моральным релятивизмом, уравнивающим жертв большевистского террора с палачами. Или, может, наш автор — не только сталинист, но и стилист безупречный? Ну-ка, посмотрим. «Всем своим каменным туловом», «бурлыкало в голове», «горился», «перегляд», «журчеек», «натуристый», «корябистый» и пр. Неужто внутри молодого горожанина Артема скрывается деревенский старик Ромуальдыч? «Всё это играло не меньшее, а большее значение, чем сама речь» (даже первоклассников учат не путать выражения «играть роль» и «иметь значение»). «Ряд событий слипся воедино» — это как? «Рот большой, с заметным языком» — про человека говорится или про пса? «Он едва пах», «он был старье старьем и пах ужасно» (помнится, это «пах» вместо «пахнул» доводило до бешенства чувствительного к слову Довлатова). «Терпко что-то качнулось в душе», «стать причиной насупленного внимания», «было для Артема серьезным удивлением» (да уж!). Читатель готов перетерпеть «многословный дождь», но в книге есть еще «дремучий тулуп» («труднопроходимый» — и только по отношению к слову «лес»), и «сладострастные булки» (то есть «отличающиеся повышенным стремлением к чувственным наслаждениям») и еще многое другое в том же духе и стиле.

Возможно, романист настолько вжился в описываемую эпоху, что его книга стала кладезем исторических деталей? Хм, едва ли. В одном из эпизодов, например, главный герой рассуждает о том, что сухой закон был введен в стране после НЭПа, отчего и водка стала редкостью; на самом же деле все обстояло точнехонько наоборот: НЭП в СССР дотянул аж до начала 30-х, а сухой закон, суровое детище военного коммунизма, был отменен еще в 1923 году — и вскоре у нас стали выпускать водку-«рыковку». Возможно, автор перепутал Россию с Америкой, где запрет на спиртное просуществовал до 1933 года?

Особенно удивительны тут ернические рассуждения большевика Эйхманиса о «большевистском новоязе». Дело не в цинизме героя, а в анахронизме: «новояз» — калька с английского слова Newspeak, которое появилось через двадцать лет после описываемых событий, в романе «1984». Быть может, сам Захарушка ничего не слышал об Оруэлле, но уж опытный редактор Елена Данииловна могла бы ему тактично подсказать. Конечно, не исключено, что начальник лагеря в Соловках был гостем из будущего, а из выходных данных книги по недосмотру корректора выпало слово «фантастический». Что ж, принадлежность романа к жанру фантастики объяснило бы многое — включая таинственное путешествие сладострастных хлебобулочных изделий сквозь дикую чащу прадедушкина тулупа.

Александр Проханов. Алюминиевое лицо: Роман. СПб.: Амфора

Иногда возвратиться из литературного небытия помогает гений, но гораздо чаще — случай. Последнее и произошло с прозаиком Александром Прохановым, чья муза когда-то пышно расцвела на военно-патриотической ниве Противоборства Двух Систем и увяла в конце 80-х вместе с угрозой несостоявшейся Третьей мировой.

В течение всех 90-х заржавленный механический соловей бывшего Генштаба был, казалось, бесповоротно задвинут на дальнюю полку шкафа в компании с прочими авторами-маргиналами, которые в доступной им форме (стенания, зубовный скрежет, скупая боевая мужская слеза в ассортименте) соборно ностальгировали по ракетно-ядерному граду Китежу, канувшему в Лету. Однако в начале нулевых Проханова все же достали с полки, отчистили от паутины и слегка пропылесосили: одному из молодых издательских демиургов пришло в голову, что пресноватый либеральный мейнстрим следует смеха ради разбавить малой толикой державной тухлятинки. Так прохановский «Господин Гексоген» угодил в шорт-лист высоколобой премии «Национальный бестселлер» — и вдруг победил. Некоторые члены жюри проголосовали ради прикола, некоторые — из вредности, а остальные решили, будто выбирают меньшее из двух зол. (Второй финалисткой была девица Денежкина, автор книги с вызывающе наглым названием «Дай мне!». Ну как можно такой дать денег?)

После взятия «Нацбеста» у нашего героя все завертелось само собой. Литтехнологи катапультировали писателя на вакантное место анфантерибля и дали карт-бланш, разглядев за истлевшим прошлым коммерческое будущее. Как выяснилось, истерическую ностальгию прохановской выделки сегодня можно впарить сразу двум полярным категориям читателей: простецам, принимающим рыкающий треш за Литературу, и воспитанным на Феллини и Бергмане утонченным гурманам — той их разновидности, которая с наслаждением сродни мазохистскому вкушают дикую халтуру какого-нибудь Уве Болла.

Новый роман «Алюминиевое лицо» — не самый тошнотворный, но, пожалуй, наиболее типичный для Проханова эпохи нулевых.

«Кремль был розовым заревом, окруженным тьмой. Это зарево летело во Вселенной, в нем таилось послание, излетевшее из божественных уст» <…> «Чекист улыбнулся, и на его темном, аскетическом, с запавшими щеками лице сверкнула ослепительная белозубая улыбка, обворожительная и открытая» <…> «Огромная женщина с грудями, похожими на тесто, вылезшее из квашни, схватила губернатора, стиснула меж необъятных грудей» <…> «Думал он, чувствуя таинственное родство с этими русскими странниками, явившимися к Древу познания Добра и Зла, чтобы укрепиться в своей вере, напитаться от древа неписаной мудрости» <…>. «Мозг под сводами черепа хлюпал, колыхался, и одно полушарие смешивалось с другим».

Идя навстречу ожиданиям обеих групп своих читателей, автор крошит привычный винегрет из полупародийной эротико-религиозной экзальтации («смотрел на белевшие в темноте церкви, и ему казалось, что это обнаженные купальщицы»), расчетливого физиологизма (эпизод на скотобойне) и роковой конспирологии (за кадром таинственно маячат первые лица государства), а затем добавляет проверенный ингредиент — «жажду и тоску по великой стране, по восхитительной империи».

Все эти цитаты, взятые из разных мест книги, дают представление и о тематике, и о стилистике, и о композиции романа. Сперва над Москвой «прольется малиновая струйка зари», затем «официант грациозно наполнит рюмки искрящейся водкой», вслед за этим смутно замаячит пророческий старец Тимофей («страстотерпец, умученный жидами»), потом взмахнет тестикулами статный генерал ФСБ, после будет явлена «народная сказочность» (исчезнувшая «в циничных и меркантильных москвичах, но сохранившаяся в краю монастырей, паломников и народных мудрецов»), а под занавес нарисуется некий инфернальный Арон, который из потайной комнаты дистанционно управляет и старцем, и мудрецами с паломниками, и генералом, и даже, кажется, водкой в рюмках и зарей над Москвой… Словом, погибла Россия.