Чтение онлайн

Фактически те же мысли высказывал и константинопольский патриарх Иеремия в 1589 г., обращаясь к последнему русскому царю из Рюриковичей, Федору Ивановичу (1557–1598): «Твое великое царство всех превзошло благочестием; ты один во всей вселенной именуешься «христианским царем». Конечно, авторы этих панегириков в адрес русских царей прекрасно понимали, что по части благочестия Московское государство сильно отставало от библейского идеала. Москвичи-современники Иеремии еще помнили, как отец царя Федора Иван Грозный (1530–1584, великий князь «всея Руси» с 1533 г. и первый русский царь с 1547 г.) лично пытал людей и зажаривал их заживо, сажал на кол и обезглавливал на Красной площади своих недругов. Этот «христианский» царь усердно бил поклоны перед иконами, разбивая лоб до крови, но при нем Русь была залита кровью, и это была цена ее объединения, той самой соборности, на которой строилась «русская идея». Не будем закрывать на это глаза. «Третий Рим» возник на крови и костях. «Христианский» царь Иван Грозный сравнял с землей Новгород, последнюю русскую вольницу, по методу татаро-монголов, которые дотла уничтожали сопротивлявшиеся им русские города. В созданном им великом царстве до «благочестия» было ой-как далеко. Но все православные царства били ему челом, потому что надеялись на его защиту и покровительство. Известно, что русская Православная церковь (в частности митрополит Филипп) порицала Ивана Грозного за его беспутство, бесчинства и зверства. Но справедливости ради заметим, что время, в которое Иван Грозный царствовал, было поистине страшным не только в России, но и во всей Европе. В одну Варфоломеевскую ночь (24 августа 1572 года) его французские современники католики уничтожили во Франции до 30 тысяч гугенотов (По данным «Мартиролога кальвинистов», изд. В 1582 г.), при этом около 10 тысяч в одном Париже. (Историк Jean-Auguste de Thou считает, что могло быть уничтожено от 10 до 100 тысяч человек). Грозный казнил за все годы опричнины около 30 тысяч человек. Наши западники и западные русофобы таких сравнений не любят, прежде всего, потому, что созданные ими стереотипы «русского варварства «и «российских зверств» при сопоставлении со зверствами периода становления западноевропейской цивилизации, критики не выдерживают. Но это я к слову. Попутно отмечу, что «Третий Рим» не был чудом. Эта идея Филофея — есть плод практической потребности. Без объединения разрозненных русских княжеств, без единения православных царств не выжила бы и сама Православная Церковь, великая движущая сила соборности, как и всей «русской идеи».

Возвышение русскими иерархами отечественной поместной церкви до уровня Вселенской Православной Церкви в конце XVI века, а соответственно и русского варианта православия — до уровня единственно истинного, оказало колоссальное влияние на вызревание «русской идеи». Со временем появляется теория «народа-богоносца», упоминание о которой мы находим в «Бесах» Достоевского в монологе Шатова, обращенном к Ставрогину:

«…Истина одна, а стало быть, только единый из народов и может иметь Бога истинного, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ «богоносец» — это русский народ…» При этом речь не шла о богоизбранности русского народа. Веруя, он не стремился властвовать над другими народами, а стремился к их «усовершенствованию». Тезис этот оказался весьма стойким, что видно не только по трудам Бердяева.

В соборности помимо мессианской составляющей есть аспект и сугубо земной. Это современное понимание «любви к ближнему» — солидарность с обездоленными, униженными и оскорбленными. Для современной России воспитание такой солидарности в разобщенном русском народе чрезвычайно важно. Без ощущения ответственности всех русских за каждого русского, каждого русского за всех русских по принципу один за всех и все за одного, нашей нации не подняться.

3. Государственность (державность) — это и есть третий «кит» великой «русской идеи». Ее сторонниками она воспринималась, как сочетание соборности в государственном строительстве, /т. е. сбора под «русскую руку» других народов на принципе полной добровольности для защиты их самобытности и одновременной интеграции в единую русскую нацию/, авторитарной власти /самодержавия, признанного авторитета монарха и церкви/ и внутренней свободы граждан. Такое сочетание подавления и свободы предполагало, что государство не проявляет «душевредного деспотизма» (термин К. Аксакова) по отношению к своим гражданам. А граждане — не лезут в дела государства, полагая, что власть, раз она от Бога, должна целиком себя посвятить делам державным. Такой диалектический подход требовал укрепления державы во имя утверждения «русской идеи» и осуществления исторической миссии народа-богоносца. По своему этатическому характеру евразийская Россия при том могуществе, которым она обладала в XIX–XX веках, не могла быть чем-то иным, кроме Империи. В годы «холодной войны» на Западе, демонизируя советских коммунистов, часто не понимали, что они имеют дело не с монолитной партией единомышленников, а с бюрократическим истэблишментом, внутри которого не прекращалась не только подковерная борьба, но и борьба между противниками и сторонниками западного пути развития. Та же борьба, что шла в общероссийских масштабах еще до революции. Русская партия в КПСС — лишь один тому пример. Пожалуй, только в ходе совместной войны с гитлеровской Германией и затем с Японией, наши союзники окончательно убедились, что они имеют дело, прежде всего с русскими, с подданными все той же империи, только сменившей флаг и герб, и всю другую символику с царской на революционную. Великодержавная идеология утвердилась в Советском Союзе так же, как система автократического управления империей — административно-командная, бюрократическая система, созданная еще при Петре Первом. Большевики, придя к власти, не раз на практике доказывали, что их «коммунистическая идеология» далека от той коммунистической идеи, что была сконструирована Марксом, Энгельсом и Лениным. Когда прекратился «красный террор», развязанный извечными врагами русского народа, «научный социализм» постепенно наложился на русское национальное сознание, на нашу национальную веру — православие, на монотеистическое мировосприятие русского человека и на авторитарный характер государственного устройства Российской Империи. Известный политолог Петр Палиевский как-то высказал очень любопытную мысль: «…Сами коммунисты (и в особенности русские коммунисты) были ничем иным, как отчаявшимися христианами, решившими добиться Божия царствия на земле своей собственной беспощадной рукой. Причем они начали прямо со Страшного суда, то есть как бы в обратном, «встречном» направлении к священной истории. А внутри, среди массы захваченных этой идеологией людей, в жестоких катаклизмах эпохи, конечно, никогда не угасал и приносил плоды идеал жертвенного служения, братства и духовного преодоления «интересов» — что в полной мере позволяет и различать этих людей в свете принципа «не по словам их, а по делам их судите их». Я бы только уточнил рассуждения г-на Палиевского по времени — в роли «отчаявшихся христиан» русские, а не просто советские коммунисты, стали выступать только в ходе Великой Отечественной. А до этого в компартии, в ЧК и других репрессивных органах СССР «страшный суд» над русским народом вершили деятели совершенно иной религиозной ориентации заклятые враги православия. (См.: В.В. Шульгинъ. «Что намъ в нихъ не нравится…». Париж, «Славия», 1930.С. 86 — 101, 310–312; Л.Дейч. «Роль евреев в русском революционном движении». М., 1926; Кто руководил НКВД. 1934–1941. Справочник. М., 1999; И.Шафаревич. «Тысячелетняя загадка». М., «Алгоритм», 2005. С. 210–232, 271–289.) Это не означает, однако, что красный террор осуществляли одни евреи-большевики. Среди палачей ЧК и прочих карательных органов Советской власти были и русские, и чехи, и венгры, и латыши, и китайцы — действовал целый интернационал заплечных дел мастеров, которым напрямую руководили русский дворянин Владимир Ильич Ульянов (Ленин) и польский шляхтич Феликс Дзержинский. Не надо об этом забывать.

…По своему философ-славянофил Константин Леонтьев, которого большевики объявили «архиреакционером», был прав, когда писал: еще в 1897 году: «Социализм есть феодализм будущего». «Успокаивая» своих единомышленников, Леонтьев высказывал мысль о том, что революционные методы управления приведут к усилению государства, ибо станут «орудием принуждения, дисциплиной, отчасти даже и рабством». Не в соответствии ли с его рецептами советское государство оказалось «жестоким и безжалостным», и даже «свирепым в своей суровости». /Это все терминология прогнозов К. Леонтьева/. После Октябрьской революции именно русская модель социализма была объявлена единственно верной, и отклоняться от нее не велено было даже китайцам, что, в конечном счете, едва не привело к войне между СССР и Китаем.

Третий Интернационал, созданный Лениным, был своего рода коллективным Филофеем от коммунизма. После Октябрьской Революции 1917 года Москва стала «четвертым Римом», взяв в свои руки управление мировым коммунистическим движением, организациями прокоммунистических профсоюзов и всех прочих объединений, попавших, в зависимость, либо под влияние Москвы — от борцов за мир до союзов ветеранов-антифашистов. Эта «соборность» по-коммунистически имела цели прямо противоположные «русской идее», но русскими коммунистами воспринималась почти так же, как воспринималась необходимость глобального подчинения православных московскому Патриарху церковниками России еще в XVI веке.

Во многом и формирование после окончания второй мировой войны системы Варшавского Договора и Совета экономической взаимопомощи социалистических стран определялось не столько идеями социализма, сколько геополитическими и этноэтатическими идеями панславизма. Западники в коммунистическом движении проиграли славянофилам и на этом фронте, ибо в условиях «холодной войны» провозглашать свою приверженность какому-то иному пути развития, кроме рекомендованного Москвой, было просто самоубийством. История с отлучением Иосипа Броз Тито от коммунизма была в этом отношении весьма показательной.

После победы над гитлеровской Германией в 1945 году в СССР возникала «реальная возможность постепенного перерождения политической системы в духе российских национальных интересов с перспективой эволюционности возвращения страны на путь ее исторического развития». Это — оценка недавнего прошлого, данная в пастырском послании Митрополита Петербургского и Ладожского Иоанна, опубликованном в откровенно «красной» газете «Советская Россия» 15 июля 1993 года. Во многом эти слова митрополита Иоанна разъясняют, почему, как только СССР распался, в России вновь возродилась «русская идея» и вместе с Православной Церковью ее носителями стали новые «государственники», среди которых немало оказалось и тех, кто при коммунистах отстаивал чистоту марксистско-ленинского учения в его советском варианте и отечественную модель социализма. Это — бывшие партийные аппаратчики и идеологи, госслужащие, высшее офицерство армии, флота, МВД и КГБ. Так как многие из них пришли в коридоры власти из провинции, нередко из деревни, то в города со своим нехитрым скарбом привозили они и бабкины иконы, которые прятали за пыльными томами классиков марксизма. А, как только власть переменилась — тома эти выкинули, а иконы повесили в красный угол, стали ходить в церковь по праздникам и, пусть неумело поначалу, креститься. Православная церковь — и это отрадно — вновь стала символом российской государственности.

Переход многих бывших коммунистов в категорию «русские патриоты-государственники», на первый взгляд идеологически абсолютно невозможный, оказался, однако, естественным. Прежде всего, потому, что, пропустив марксизм, в котором они так ничего и не поняли, через призму русского национального сознания, они превратили его еще в советское время в своеобразное дополнение к православию, в нечто вроде Нового Завета в приложении к Ветхому. Используя марксизм именно в таком виде, они объективно утверждали с его помощью идеи все той же российской государственности и русской соборности, т. е. по сути, исповедовали идеи вовсе не Маркса и Ленина, а их противников от Бердяева до Столыпина. Вера для них не превратилась в идеологию. Идеология же, напротив, стала частью Веры.

Коммунисты-славянофилы 60-х — 80-х годов коммунизм понимали уже не по Марксу, а по Павлу Флоренскому, который в 1918 году писал: «Идея общежития, как совместного жития в полной любви, единомыслия и экономическом единстве, назовется ли она по-гречески «киновией», или по-латыни «коммунизмом», — всегда столь близкая русской душе, была водружена и воплощена в Троице-Сергиевой Лавре Преподобным Сергием (Радонежским. — Авт. )». Монастырская коммуна — это, конечно, не коммунизм. Но восприятие марксизма в России через православную веру было неизбежным. Иначе его бы просто отторгли. Конечно, такое восприятие марксизма не было универсальным. Те, кто в советском партийно-государственном истэблишменте его понял «до конца», как, скажем, Яковлев, Гайдар, Явлинский, Чубайс, Афанасьев, и др., официально стали, кто в годы «перестройки», кто после нее, демократами и либералами западного типа. И понятно — ярыми противниками новой «русской идеи» и русских «государственников». И это тоже неудивительно. С давних пор в России существовал конфликт между «отечественниками» или «славянофилами» и «международниками» или «западниками». Конфликт между русскими националистами (Зюганов называет их «патриотическим крылом в КПСС») с космополитами-интернационалистами с самого начала раскалывал и коммунистическую партию еще в те годы, когда она именовалась Российской социал-демократической партией, а уж тем более раскалывал идейно КПСС.

Вот почему бывший член Политбюро ЦК КПСС, бывший заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС, коммунистический идеолог номер один Александр Яковлев в бытность свою правоверным большевиком, выступал в 60-е годы против «шовинистической русской идеи» и клеймил Солженицына. Возглавив идеологическое ведомство при Горбачеве, он начал поворачивать коммунистическое движение от «русского марксизма» к Социнтерну, к идеалам буржуазной Великой французской революции. В конечном итоге от пропаганды идей западной демократии и рыночной экономики Яковлев перешел к откровенному антикоммунизму.

А вот бывший коммунист и бывший генерал-майор КГБ Александр Стерлигов, впоследствии Председатель Исполкома думы крайне консервативного Русского национального собора стал открытым сторонником «русской идеи», которую, очевидно, до августа 1991 и развала СССР, исповедывал тайно. Оба они, и Стерлигов, и Яковлев, демонстративно вышли из КПСС. Отношение к «русской идее» ни у того, ни у другого при этом не изменилось. Изменились условия борьбы за и против нее. Перемены же партийности — это дело и для того, и для другого чисто формальное. Так, как в главном, первый /А. Яковлев/ принадлежал всегда к «западной», а второй /А. Стерлигов/ — к «русской партии». Стерлигов так и говорит в своей статье: «Правительственные и «демократические» средства массовой информации называют нас красно-коричневыми, фашистами, коммунистической организацией, а лидер Коммунистической партии Российской Федерации Г. Зюганов считает нас антикоммунистами. В действительности мы не можем выступать против своего народа. Для нас высшей ценностью являются не интересы партий, но интересы и благополучие русского народа». Сам Зюганов, как уже говорилось выше, счел вполне приемлемой для пост-советских коммунистов формулу графа Уварова: «Православие, самодержавие, народность» (в редакции лидера КПРФ в его книге «Держава» эта формула лишь слегка подредактирована — «Духовность, соборность, державность». — Авт. ). 8 сентября 1993 года Александр Стерлигов опубликовал в «Правде» (отмечу попутно весьма заметные подвижки в сторону русскости после 1991 г. и самой «Правды») свою статью «А отступать некуда» /из нее и взята вышеприведенная цитата/. Это был своего рода предвыборной манифест возглавляемого им Собора. И в него вмонтированы, как кредо, такие слова митрополита Иоанна: