Чтение онлайн

— Но как ты спаслась? Каким чудом?

— Не думаю, что вам следует это знать. Я жива, и этого довольно, — заметила она холодно.

— Прости, я понимаю, тебе неприятно это вспоминать. Но ты зря так зло говоришь со мной. Я пытался тебя спасти, но не смог. Потом во всем я винил только себя, пойми. Ты должна меня простить. Я так переживал, так страдал после!

— Вы страдали? О сударь! Что вы знаете о страданиях? — вспылила она. — Вы когда-нибудь находились в ледяной камере, кишащей крысами, где подстилкой служит только грязное вонючее сено, а отхожее место прямо в полу и от него идет такой смрад, будто там разлагаются трупы? Вы когда-нибудь отдавали свое тело в усладу ненавистному старому коменданту только за то, чтобы ваши родные имели хотя бы призрачный шанс на спасение? Вы когда-нибудь видели, как на ваших глазах стреляют в вашего отца и брата, и они падают навзничь, намертво сраженные пулей? Вас когда-нибудь пытались похоронить живым среди горы трупов?

— Машенька, что ты говоришь? — выдохнул он дрогнувшим голосом.

— Именно это вы и хотели услышать?! Вы же жаждете знать правду о том, как я спаслась! Так знайте, в тот день, когда я избежала смерти, меня спасла нищая цыганка и принесла раненую и умирающую к себе в табор. Она лечила меня и выходила. И после я заставила себя забыть свое настоящее имя, имя своего отца! — она с горечью сглотнула ком в горле. — Я была вынуждена предать своих родных и свой род, отречься от них, только чтобы выжить, поскольку тайная канцелярия не оставила бы меня на свободе! Четыре года я жила в таборе, выдавая себя за цыганку. Я нищенствовала, обманывала и воровала. Ходила босая и завлекала своими гаданиями и песнями мужчин, которых потом обкрадывала. Таков закон выживания у цыган. И я должна была это делать! Но вы никогда не поймете, чего мне это стоило, мне, которой по воспитанию еще с детства внушено было понятие о дворянской чести и достоинстве! И это все правда, жуткая правда моей жизни. И та наивная девочка, которой вы меня знали, умерла, а я превратилась в себя, настоящую, которая больше не верит никому и ничему…

— Машенька, прошу, не надо более, не говори. Мне не по себе от твоих рассказов о муках, что ты перенесла по моей вине, — он попытался приблизиться, сделав к ней пару шагов. И она увидела, что его глаза полны нежности и ласки. — Но почему ты не пришла ко мне? Почему не разыскала меня, я бы помог тебе укрыться.

— Я думала, что вы среди тех, кто отдал меня на растерзание, сделав меня и мою семью виноватыми в том жутком преступлении, на которое подбили меня.

— Да, я был на их стороне. Но потом я одумался и…

— Это уже неважно…

— Ты права, все уже сбылось и сбылось так чудовищно ужасно, — он громко вздохнул и проникновенно вымолвил: — Прости меня за все. Прости, милая. Ты так страдала. О, если бы я знал!

— Мне не нужна ваша жалость, сударь! — возмутилась она. — Когда-то мне требовалась ваша любовь. Теперь же я вынуждена просить вас лишь об одном.

— О чем же? — пытливо спросил он, видя, как она неотрывно нервно взирает прямо в его лицо. Она молчала, словно подбирала слова, и он, не выдержав, воскликнул: — Говори же, я все сделаю, клянусь!

— Видит Бог, я не хотела встречаться с вами, никогда. Но раз уж это произошло, я хочу просить вас, Григорий Петрович, более никогда и нигде не упоминать мое настоящее имя. Для всех я мадам Жанна-Мари де Блон, француженка. И моя теперешняя жизнь вполне сносна.

— Ты все еще опасаешься…

— Да, — перебила она его неучтиво. — Императрица Екатерина Алексеевна все еще на троне и фаворит ее тоже. Прошу вас об этом в память о том, что было между нами когда-то.

— Машенька, я не хочу навредить тебе…

— Не называете меня так, прошу! — выпалила она нервно.

— Прости, я понимаю. И, конечно же, не буду говорить о том, кто ты на самом деле. Даю слово дворянина.

— И более не приходите в этот дом. Для меня это опасно. Надеюсь, вы понимаете меня?

— Да-да, конечно. Я более не появлюсь здесь. И сегодня-то пришел только из-за того, что ты не отвечала на мои письма.

— И писать тоже не следует.

— Да, хорошо, как скажешь, — закивал угодливо Чемесов. Маша, как-то недовольно взглянула на него и поджала губы, вновь отведя взор в сторону.

— Я рада, сударь, что мы поняли друг друга, — заметила она холодно, рассматривая дерево за его спиной, будто показывая, что дальнейший разговор ей неинтересен. Уже через миг Чемесов, стараясь привлечь ее внимание, прокашлялся, и она явно неохотно перевела свой сапфировый взор на его лицо и безразлично сказала: — Все решено меж нами, и я думаю, нам не о чем более говорить.

Чемесов весь напрягся, словно струна, и, кусая губы, заметил:

— Отчего, ты так говоришь? Мы столько лет не виделись и…

— Довольно с нас, — сказала она отрывисто. — Мне надобно заниматься моими обязанностями. Я должна идти.

— Прости меня! Я понимаю, ты очень обижена на меня, но ты пойми…

— Я в обиде?! — выдохнула она, опешив от его наглости. — Нет, вы ошибаетесь, господин Чемесов. Я не в обиде на вас… — она выдержала паузу и с недобрыми нотками в голосе, смотря прямо в упор в его красивые карие глаза, произнесла: — После всего, что вы сделали со мною, с моими родными и с моею жизнью, вы навсегда умерли в моем сердце… Вы коварное существо, которое недостойно ни одного моего взгляда, ни одного моего слова… Теперь вы для меня никто… и я не хочу вас видеть, никогда более… И прошу вас забыть мое имя, покинуть этот дом и более не искать встреч со мною, ибо я не желаю видеть вас больше никогда! И вам следует уйти немедля!

Смерив его высокую фигуру презрительным взором, она уже хотела развернуться, чтобы уйти, но Чемесов бросился к ней и, встав перед нею, порывисто воскликнул:

— Маша! Машенька, родная моя, прости!

— Оставьте меня, — процедила она, обходя его и сверкая синими очами. — Я вам все сказала. Забудьте мое имя и более не приходите в этот дом, я запрещаю вам это.

— Но как же Маша, ты не понимаешь?! — воскликнул в сердцах Чемесов, когда она вновь обошла его и направилась к дому. На его возглас она обернулась и равнодушным голосом добавила:

— Если вы когда-нибудь ценили и уважали меня, то в память об этом прошу вас не появляться более в этой усадьбе и не порочить меня.

Более не обернувшись, она быстро последовала по дорожке к особняку, думая о том, что хотела бы навсегда забыть этого недостойного человека и то, на что он толкнул ее много лет назад.

— Мари, посиди со мной, — попросила Наташа и сильнее сжала руку молодой женщины своей маленькой ладонью.

— Я побуду с тобой, пока ты не уснешь, моя канареечка, — ласково ответила Маша.

Девочка закрыла глаза и спокойно задышала, ощущая рядом присутствие гувернантки, которая присела на кровать малышки и положила руку на ее голову. Было уже поздно, чуть более десяти часов, и Машенька понимала, что девочке давно пора спать, поэтому чувствовала вину за то, что они поздно пришли с прогулки. После ужина Наташа попросила покататься на качелях в саду. Стоял довольно теплый и сухой вечер, и молодая женщина два часа вместе с девочкой и сыном провела на улице. Домой Маше идти совсем не хотелось, из-за того, что сегодня в особняке находилась Амалия Николаевна, которая при каждом удобном случае, пока Невинский не видел этого, презрительно смотрела на Машу и пыталась своими словами унизить ее.