Чтение онлайн

В следующую секунду Твердышев резко вскочил на ноги, и стул за ним упал. Мужчина обогнул стол и начал приближаться к ней. Тут же попятившись от него к двери, Варя напряглась всем телом.

– Есть же люди… которые обожают вас… боготворят… алчут, – произнес он низким грудным голосом. Она уже уперлась спиной в дверь, отмечая, что он все ближе. – Жаждут каждый миг находиться подле вас…

– Уж не вы ли? – ехидно и высокомерно осведомилась девушка, недовольно сверкнув на него глазами, прекрасно понимая, что здесь, в конторе, он вряд ли позволит себе лишнее.

– Я, – срывающимся голосом выдохнул Матвей, склоняясь к ней. Его солоновато пряный запах ударил ей в нос, и Варя как можно сильнее вжалась в стену. Его близость заставила ее нервно задрожать. Она сузила глаза и решила поставить наглеца на место.

– А мне это безразлично! Вы мне безразличны! – гневно процедила она.

Смертельно побледнев, он сжал зубы и упер свою руку в стену рядом с ее плечом, как бы загораживая ей проход.

– Неужели вам приятно, когда о вас вытирает ноги этот ваш Олсуфьев? – с досадой прорычал он.

– Вас это не касается! И мне наскучил этот разговор! Вы дадите мне пропуск? – нервно дыша, произнесла Варенька, поднимая на него непокорный прелестный взор.

– Нет.

Поджав от досады губы, она с силой оттолкнула руку мужчины и направилась к двери. Распахнув ее, она обернулась.

– Тогда я буду говорить с Осокиным Григорием Петровичем! – бросила она через плечо, уже выходя на лестницу.

– Вот ведьма, – выплюнул злобно Твердышев, яростно, недовольно смотря на хлопнувшую за девушкой дверь.

Уже через час, запыхавшись от быстрой продолжительной ходьбы, Варя громко постучала в ставни дома старосты. Бабка Евгения открыла ей и удивленно спросила:

– Что-то случилось, дочка?

– Можно мне войти? – воскликнула, едва не плача, девушка.

Старуха открыла ей дверь, и девушка, войдя, заметила:

– Вы бы не могли попросить Никифора Ермолаевича, когда он вернется с завода, оказать мне одну услугу?

– Что же?

– Я хотела просить его, чтобы он отвез меня в усадьбу к Осокину Григорию Петровичу. Мне поговорить с ним надобно. Ведь Никифор Ермолаевич знает, где их имение?

– Конечно, знает, кто ж в округе не знает, – сказала бабка Евгения. – Только зря свозит. Григорий Петрович с семейством еще в том месяце за границу уехали. Нету его.

– Как жаль! – отозвалась расстроено Варенька и устало осела на скамью. Она так надеялась, что уже сегодня ей удастся решить вопрос о пропуске. Так как прекрасно понимала, что урезонить Твердышева и поставить его на место может лишь Осокин. Но его не было.

– А что случилось-то, дочка? – спросила старуха и присела с ней рядом.

– И когда Осокины вернутся?

– Кто их знает. В прошлом годе только к зиме воротились.

Опечаленная Варенька возвратилась домой с мыслью о том, что придется ждать возращения Осокина.

Не на шутку разгневавшись на Твердышева, который явно злоупотреблял своим положением и должностью управляющего, отказавшись выдавать ей пропуск, Варя вообще перестала разговаривать с Матвеем. Она отчетливо понимала, что он хочет изолировать ее от Олсуфьева, преследуя свои темные, низменные цели. Однако она также знала, что это ни к чему не приведет. Ибо, как и раньше, Матвей был ей неприятен, и его смешные запреты и препятствия, которые он чинил между ней и Алексеем Ивановичем, лишь разжигали в девушке недовольство и озлобление.

В последующие дни всем своим видом она показывала негодование: едва Твердышев заходил в гостиную или столовую, где находилась Варя, она сразу же покидала комнату под любым предлогом, на его слова и вопросы, обращенные к ней, не отвечала и лишь зло сверкала на него глазами. Умолчав о том, что произошло в заводской конторе, она тщательно скрывала от Арины и детей свое отношение к Матвею.

Однажды, прекрасно видя недовольство девушки, Твердышев, воспользовавшись тем, что они остались в кухне одни, глухо заметил:

– Гневайтесь на меня сколько душе угодно, Варвара Дмитриевна. Только пока я управляющий в этой округе и на заводе, пропуска я вам не дам. И подорожной бумаги на выезд тоже.

Варя резко обернулась к нему и, окатив мужчину убийственным взглядом золотых глаз, вылетела из кухни, подавляя в себе дикое желание наговорить этому наглецу резких слов.

Спустя еще неделю произошло еще одно неприятное событие. Однажды вечером Арина, едва вернувшись из мастерской, прямо с порога заявила:

– Новость-то у меня худая, Варвара Дмитриевна.

Варя, которая в этот миг вытирала пыль с комода, обернулась к Твердышевой и внимательно посмотрела на нее.

– Что случилось?

– Не знаю, как сказать. Сейчас вдову Матрену Клиничну встретила, у нее оба сына на заводе работают. Так она спросила меня, правда ли, что ваш братец, Варвара Дмитриевна… – она замялась, и более тихо добавила, – шпион атамана яицкого?

– Шпион? – выдохнула Варя.

– Ну, я ответила ей, что нет. И что ваш братец никогда не знался с теми бунтарями-казаками. И знаете, что мне на это ответила Матрена? – Твердышева чуть перевела дух и, устремив на девушку тревожный жалостный взор, тихо произнесла: – Что Алексея Ивановича на той неделе нещадно высекли, а тепереча в кандалах в застенке держат. И слух по заводу идет, что он якобы рабочих против Матвея и власти Осокина подговаривал. И к бунту призывал, чтобы на сторону яицкого атамана встать.

– О Боже! – опешила Варенька, стиснув кулаки. – Но ведь Матвей Гаврилович ничего про это не говорил!

– Дак он ничего никогда и не рассказывает, – заметила недовольно Арина. – Слова из него не вытянешь. Никогда не скажет, что там у него на заводе происходит.

– Скоро он вернется домой, и я все выясню, – с угрозой процедила Варя.

– А я вот подумала, может, вам, Варвара Дмитриева, к старосте сходить? Он все же не последний человек на заводе. Да и рабочие чтут его да уважают. Наверняка он все знает о вашем братце.

– Вы правы, Арина Афанасьевна, побегу к нему, – выпалила девушка, тут же сорвала с себя фартук, небрежно кинула его на стул и устремилась в сени, где стояли ее легкие сапожки.

– Да что тут рассказывать, Варвара Дмитриевна, – вздохнув, произнес староста, едва девушка, словно угорелая, влетела в его дом и с порога выразила свое негодование по поводу того, что Олсуфьев в застенке. – Знаю, что Матвей Гаврилович уже почти два месяца как житья вашему братцу не дает. Началось-то все с простого выговора, якобы за неверно сделанную деталь. Потом больше, за нарушение дисциплины Алексея Ивановича наказали на дополнительные три часа работы на несколько недель да пайка большого лишили. А в прошлую субботу, после того как вы на заводе были, приказ Твердышев подписал, что господин Олсуфьев подозревается в связях с атаманом яицким. Ну и назначили ему пятьдесят плетей и выпороли. А после в камеру посадили, что в башне, как преступника. А в приказе значится, что пока он не расскажет все как на духу, держать его в темнице будут.