Чтение онлайн

С хмурого, низко нависшего неба сыпались крупные снежинки. Нижние лапы стоявшей тут же ели, отчасти запорошенные, почти лежали на снегу и, временами шевелясь, подметали его, оставляя на нем характерные следы с вкраплениями там и сям наполовину сухих, наполовину зеленых иголок. Начинавшийся далее лес выглядел мрачно и неприютно, хотя и, лишенный листвы, просматривался вглубь на приличное расстояние и мог бы даже показаться красивым своими темными и белыми с темными пятнами стволами на белоснежном фоне.

Воцарившуюся тишину нарушило что-то навроде тиканья. Мерный, с каким-то неясным «привкусом» звук — как будто где-то далеко и мягко, с натягом, ударяли по железу — становился все громче и вдруг сменился отчетливым пыхтением, а затем и перестуком колес по рельсовым стыкам.

— Варшавский?

Жандармский офицер с облегчением отвернулся к насыпи и с деланным интересом стал вглядываться в показавшиеся уже клубы дыма и пара. И, надо признать, все тут же последовали его примеру, не скрывая проступившей на лицах радости от хоть какой-то передышки.

Показался локомотив — идущий ровно, без суеты, от чего и скорость его казалась не такой высокой, какой она была в действительности. Но едва он проплыл мимо, от шоколадных, окрашенных под дубовую обшивку вагонов полетела волна, вздымавшая вихрями снег и целыми тучами сметавшая его к подножию насыпи.

Жандармский офицер чертыхнулся. Можайский, поправляя шапку, с какой-то тоской отвернулся от пролетевшего мимо последнего вагона и зачем-то констатировал:

— Не варшавский. Бельгийцы. Compagnie Internationale des Wagons-Lits et des Grands Express Europeens [21] .

Инихов сплюнул и, отодвинув полицейского надзирателя, ближе всех стоявшего к месту, куда, предположительно, убийца бросил голову Мякинина, решительно начал копать.

Сначала мягкий, свежий, снег поддавался легко. Но потом пошел утрамбованный оттепелями слой, и дело осложнилось. Лопат, как почему-то неизменно водится в таких случаях, никто не припас: копать приходилось руками. Инихов кряхтел, отбрасывая горсть за горстью, и вдруг отдернул руки и резко отпрянул спиной назад, едва не опрокинувшись и лишь каким-то чудом удержавшись на корточках. Если бы дело происходило летом, было бы можно подумать, что он внезапно нашарил рукой змею.

Змеи, конечно, никакой не было. И, тем не менее, все, можно сказать — по почину Инихова, попятились: последние выброшенные им комья были красно-черного цвета. Но даже не это заставило жандармов и полицейских дружно выдохнуть и перекреститься: из-под снега на них смотрел глаз. Не живой, не окрашенный даже так, как это бывает при жизни — карим, серым, зеленым, а жутко-белесый, с непонятным сгустком черного цвета и — вне глазницы. Глазницы, как и головы вообще, видно не было. Только этот глаз и «смотрел» на людей, производя впечатление тем более страшное, что невозможно было понять, почему не видно лица.

Взяв себя в руки, Инихов продолжил «раскопки», действуя теперь осторожней и не так торопливо. И почти сразу ему пришлось выполнить процедуру совсем уж малоприятную: чтобы глаз не потерялся и не был отброшен с очередной горстью снега, Инихов взял его на перчатку левой руки, с тошнотой обнаружив, что за глазом тянется какая-то нить, и что эта-то нить, как бы свернувшаяся вокруг, и показалась поначалу тем странным черным сгустком, который особенно выделялся на фоне белесых зрачка и радужной оболочки.

Немного спустя из-под снега показалось черно-фиолетово-желтое месиво.

Придвинувшийся было, чтобы лучше всмотреться и понять, что именно показалось из-под снега, жандармский офицер внезапно и резко повернулся к сугробу и согнулся пополам: его вырвало. Спазм пробежал по его спине, и его вырвало еще раз.

Нижние чины сбились в кучу и стояли бледные и суровые. Под улыбающимися глазами Можайского появились тени. Алексей Венедиктович закусил перчатку зубами и смотрел на мир совершенно безумным взглядом. Подошедший было Генэ — он собирался примериться с установкой своего аппарата — свалил треногу и аппарат в снег, да так и застыл возле них.

Инихов, выпустив из ладони глаз, медленно поднялся с корточек и, отвернувшись от своей находки, достал из кармана портсигар и спички, вынул из портсигара папиросу и попытался ее прикурить. Но руки его так дрожали, что спичка ломалась за спичкой и только пятая или шестая, наконец, воспламенилась, и вокруг поползли сначала запах горящей серной смеси, а затем — табачного дыма.

— Какую-нибудь дерюжку бы надо.

Жандармский офицер позеленел.

Можайский, расстегнув шинель, вынул откуда-то носовой платок и развернул его: платок оказался огромным. Или, во всяком случае, достаточно большим для того, чтобы, хотя бы временно, завернуть в него голову. Но Инихов посмотрел на платок с сомнением и отрешенно заметил:

— Здесь-то еще ничего, но в тепле потечет.

Время словно застыло в звенящей тишине, а мир, деревья, насыпь, железнодорожное полотно — отстранились в какое-то иное измерение, словно происходившее все здесь и сейчас происходило с кем-то другим и присутствовавших людей не касалось. Только особенно резкий на фоне свежего воздуха запах табачного дыма диссонировал с внезапно наступившей общей отрешенностью.

Можайский взял за рукав жандармского офицера и о чем-то его, офицера, спросил. Тот несколько раз утвердительно кивнул головой, жестом показал куда-то в сторону Плюссы и ответил:

— С полверсты по путям в направлении станции, а там, не доходя до станции, проход к поселку. Так короче всего.

— Скоро начнет темнеть. Необходимо поторопиться.

Офицер подозвал своих и велел:

— Ступайте в Симоново. Возьмите… гроб какой-нибудь что ли… должно же быть что-то! Дерюгу… Ну, марш, марш, на месте разберетесь. И быстро: одна нога там, другая здесь… тьфу, бес бы все это прибрал! Одна здесь, другая там! Понятно?

Жандармы загудели и, ловко поднявшись по насыпи к путям, пошли не столько быстро, сколько усердно имитируя быстроту. Офицер поджал губы, но тут же махнул рукой и окрикивать с внушением никого не стал.

Можайский посмотрел на Инихова. Сергей Ильич уже докурил, но на взгляд пристава ответил с укоризной:

— Опять я?

— Не Алексею же Венедиктовичу копать.

Услышав это, Мякинин закрутил головой и, сделав шаг назад — хотя он и так уже стоял достаточно далеко от места «раскопок», — только и промямлил что-то вроде «нет, нет, господа, я не могу, никак не могу!»

— И не вашему сиятельству, конечно?

Жандармский офицер с какой-то издевкой в тоне подчеркнул обращение, но Можайский на издевку не обратил никакого внимания и только с неизменной улыбкой в глазах сказал: