Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10
Шрифт:
— На покой… пора на покой… в деревню, в глушь, в Саратов, к тетке [254] !
Неизвестно, сколько это могло продолжаться — казалось, Михаил Фролович не остановится никогда, — но, потеряв терпение, своего начальника самым решительным оборвал Инихов. Сергей Ильич, жертвуя недокуренной еще сигарой, раздавил ее в пепельнице и, обтерев руки прямо о форменный сюртук — табачные листья, ломаясь и крошась, налипли на пальцах, — заявил:
— Ну, хватит!
Чулицкий вскинул глаза на подчиненного и, глядя на него с неодобрением, замолчал.
254
43 Не совсем точная цитата из «Горя от ума» Грибоедова. Учитывая то, что эта — и ее варианты — фраза получила «статус» крылатой и стала употребляться автоматически и повседневно намного позже описываемых событий, трудно представить, чтобы в таких обстоятельствах ее произнес начальник Сыскной полиции Петербурга. Наиболее вероятно, что это — отсебятина Сушкина, решившего приукрасить речь Михаила Фроловича. Впрочем, на момент написания отчета и сам того не подозревая, Сушкин оказался провидцем: менее чем через год Михаил Фролович вышел в отставку и навсегда исчез из поля зрения столичного общества.
— Продолжайте, Григорий Александрович, — между тем, обратился к Саевичу Инихов, — заканчивайте свой рассказ о… бутоньерке!
— Барон, — незамедлительно заговорил Саевич, — буквально выхватил из рук… барышни корзинку и начал перебирать цветы. Б… — Саевич, краснея, никак не мог решиться принародно выговорить имя девушки, но вместе с тем ему неловко было и прибегать к иносказаниям. Поэтому он то и дело запинался, так что «барышня» звучало то после паузы, то превращаясь в слово с несколькими «б» вместо одного. — Барышня поневоле должна была перенести свое внимание на него.
«А если вот этот? — барон повертел в пальцах бутон какого-то незнакомого мне цветка и даже примерил его к петлице. — Вы как полагаете?»
— Барышня, улыбаясь, покачала головой и аккуратно, но твердо отобрала у барона цветок.
«Нет, господин барон, — она знала Кальберга, да-да! Что, впрочем, и неудивительно, раз уж Кальберг бывал в «Аквариуме» неоднократно. — Генциана вам не подходит!»
— Признаюсь, услышав название, я немного опешил: неужели вот это — я с сомнением посмотрел на красивый, насыщенно-синий цветок — самая обыкновенная горечавка? Барышня, как будто угадав мои мысли, заулыбалась уже и мне и, не буду скрывать, с куда большей охотой, нежели барону, хотя тогда я этого и не понял.
«Нет, нет, господин… Саевич?»
«Вы незнакомы? — барон усмехнулся. — Григорий Александрович. Григорий Александрович — …»
Саевич вновь запнулся, оказавшись перед настоятельной необходимостью назвать цветочницу по имени. Но и на этот раз он умудрился выкрутиться:
— В общем, барон, на правах равно обоих нас знакомца, представил нас друг другу.
«Нет, Григорий Александрович, это — не обычная горечавка. Такую вы не встретите в наших лесах или на наших лужайках. Вероятно, поэтому вы не сразу ее и узнали!»
— Я внимательней всмотрелся в цветок и даже взял его в руки: барышня протянула его мне. И точно: бутон был характерным, но его насыщенный цвет и даже на глаз заметная упругость вводили в заблуждение, не позволяя с первого взгляда признать в нем ближайшего родственника тех блеклых и вялых цветов, которые так обильно рассыпаны по всей европейской России! Цветок был очень хорош. Я даже отвлекся на мгновение от мыслей о девушке, о бароне, о нелепой ситуации, в которой оказался. «Вот, — подумал я, — над чем интересно было бы поэкспериментировать! Будет ли этот синий засвечивать остальные цвета? Не придаст ли белому голубоватый оттенок [255] ?» Но мысли мои были быстро прерваны бароном:
255
44 Рассуждения Григория Александровича имели под собой вполне конкретные сомнения. Если взглянуть на старые цветные фотографии — того же Прокудина-Горского, например, — можно заметить, что цвета на них как бы «пересекаются», более насыщенные из них как бы отдают часть своего тона другим, искажая естественный цвет изображенных на карточках объектов. Особенно хорошо это заметно на принявших голубоватый оттенок, а на самом деле — белоснежных стенах церквей, сфотографированных на фоне ярко-синего неба или даже покрытых россыпью колокольчиков лужаек. И хотя это и воспринимается в качестве милой особенности, но в действительности является как техническим недостатком метода фотографирования, так и грубой ошибкой самого фотографа, не учетшего возможность появление такого эффекта.
«Отчего же он не подходит мне?»
«Помилуйте, господин барон, — барышня забрала у меня цветок и уложила его среди других, в корзину, — он будет теряться на черном!»
Саевич вздрогнул и замолчал. Мы тоже поразились невольно получившейся ассоциации!
— М-да… забавно, — Саевич вздохнул. — Знать бы раньше… А ведь если подумать, как предостережение свыше прозвучало!
— Ладно, будет… давайте обойдемся без мистики! — Митрофан Андреевич — человек, как и все, кому приходится иметь дело с огнем, суеверный — перекрестился. — Нехорошая это примета — в прошлом искать намеки. Всё, для чего нам нужно прошлое, — это ясное представление об ошибках и, как следствие, знание того, как можно от подобных ошибок уберечься в будущем!
— Но не станете же вы утверждать… — начал было я, желая выразить ту мысль, что в намеках прошлого нередко скрываются божественные указания, однако Митрофан Андреевич безжалостно меня перебил:
— Стану! — с неожиданным жаром обрушился он на меня. — Стану! Бесовские совпадения — вот что это такое! Отвлекающие, расслабляющие, лишающие сил — как нравственных, так и физических. Фундамент для отвлеченных умствований. Песок под шатающимся зданием. Основа фатализма: когда опускаются руки и всякая деятельность кажется бессмысленной!
Такая точка зрения поразила меня, но с ее справедливостью я был вынужден согласиться. По крайней мере, в ней прослеживалась определенная логика. Ведь и вправду сказать: нельзя быть фаталистом тому, задача кого — активное противодействие действительности. Если тот же пожарный, вместо того чтобы тушить огонь, примет разгул стихии за неизбежность, пиши-пропало!
— Ну, хорошо, хорошо, — отступился я, — обойдемся без этого!
И замолчал.
Митрофан Андреевич тоже не добавил ни слова.
Не выразили желания поддержать сомнительное направление беседы и все остальные.
Саевич снова вздохнул и вернулся к своему рассказу.
«А все же, — не отступал барон, — я бы хотел получить бутоньерку! И чтобы такую же замечательную, как у Григория Александровича. Непременно!»
— Б… барышня, окинув оценивающим взглядом элегантный, но именно в этой элегантности заурядный наряд барона, быстро достала из корзинки бледного оттенка розу и предложила ее:
«Вот этот цветок отлично вам подойдет. Красная роза смотрелась бы банально, а эта — в самый раз».
«Всецело полагаюсь на ваше мнение! — барон принял розу и быстро продел ее в петлицу. — А теперь, прошу вас…»
— Сунув руку в карман, он извлек из него портмоне и, не считая, протянул… барышне ворох ассигнаций. Денег было много. Я бы даже сказал — до неприличия, но какие приличия могут быть в кабаке, пусть и в перворазрядном? Вы же знаете, господа, что такие моменты — часть негласно ведущейся игры: в щедрость, светскость, широту натуры… Игры, в которой дающий не побеждает никогда!
«Проводите меня, окажите милость!» — барон, убедившись в том, что барышня спрятала деньги, взял ее под руку и повел прочь от моего столика. Всё, что мне теперь оставалось, это вздохнуть: с облегчением. Я и вздохнул, вот только с облегчением ли — сказать не могу!
Саевич умолк, и — по выражению его лица — было видно, что продолжать он не намерен.
— Это — всё? — с некоторой растерянностью уточнил я и был тут же поддержан другими.
— А чего же еще? — Саевич искренне удивился. — Я всё рассказал о том, почему получилось так, что б… барышня как бы и знала меня, и не знала!
— А розыгрыш?
— Подождите, Сушкин! — Сергей Ильич. — А генерал?
— Да сдался вам этот генерал! — Митрофан Андреевич пожал плечами. — Может, не надо? В конце концов, зачем мы тут собрались? Байки друг другу рассказывать?