Антология исторического детектива-18. Компиляция. Книги 1-10
Шрифт:
«Напротив, — ответил он, — обо всем в целом я, конечно, договорился и препятствий никаких не встретил. Но теперь нужно поставить в известность заведующего: мол, мы уже здесь, так-то и сяк-то… в общем, подождите!»
— Я остался ждать. Отсутствовал барон сравнительно недолго — с четверть часа, возможно, — хотя минуты эти показались мне вечностью. Меня тревожили сомнения: вдруг что-то сорвется и все мои волнения, вся проведенная мною подготовка окажутся напрасными. Однако через, повторю, примерно четверть часа барон вернулся, причем не один, а в сопровождении двух довольно хлипкого вида санитаров — позже выяснилось, что это были временные служащие — и девушки невероятной, неземной красоты…
Акулина Олимпиевна, пронеслось в моей голове, и по лицам других я понял, что и они подумали о ней же.
— …в облачении сестры милосердия.
«Познакомьтесь», — представил нас друг другу барон, а затем — мы с сестрой отошли в сторонку, чтобы она могла без помех ввести меня в курс происходившего — велел санитарам бережно разгрузить карету и отнести оборудование в мертвецкую [350] .
— Нужно сказать, что санитары отнеслись к распоряжению прохладно, чтобы не сказать с возмущением. Один из них — совсем уж темный мужик, едва ли не вчера перебравшийся в столицу из глухой деревни — даже не постеснялся выразить свои мысли вслух, назвав нас кощунниками и кровопийцами.
350
139 Может показаться странным то, что Кальбергу и Саевичу было позволено заняться фотографией в морге городской больницы. Тем не менее, такие случаи действительно бывали — и не только связанные, например, с полицейской работой, но и частного характера. Кроме того, именно в морге Обуховской больницы бывали интересные случаи: художникам дозволялось делать портреты умерших людей. Самым, возможно, известным из таких портретов является посмертный портрет Есенина, сделанный Мансуровым. (Мансуров Павел Андреевич — 1896–1983 — русский художник-конструктивист, с 1928 года живший во Франции).
«Креста на вас нет православного!» — заявил он, подхватывая фотокамеру.
«Вот это — верно! [351] » — буркнул барон и тут же закричал: «Осторожней, скотина!» — мужик, как будто нарочно, запнулся ногами, закачался и едва не грохнул камеру на мостовую. — «Пришибу!»
— Барон и впрямь замахнулся тростью на мужика, и тот, явственно перепуганный грозным видом и без того атлетически внушительного барона, крепче прижал к себе камеру и уже без пререканий и язвительных замечаний потащил ее в морг. Мы — барон, я и сестра — шли по пятам.
351
140 Кальберг, как большинство поляков, был католиком. Какого вероисповедания был Саевич, достоверно установить невозможно. Однако, судя по его также польской или белорусской фамилии, он тоже мог быть католиком, хотя и необязательно.
«Ну, — обратился ко мне барон, имея в виду беседу между мною и девушкой, — вы уже поговорили?»
— Да, — ответил я, — поговорили. Насколько я понял, никакая зараза в этот раз нам не угрожает.
«В этот раз — нет», — подтвердил барон.
— Но и тело — не очень перспективное?
«Почему же?»
— Обычный утопленник. Не понимаю, зачем мы так неслись!
Глаза барона засверкали:
«Вы ошибаетесь, Григорий Александрович! Ох, как вы ошибаетесь!»
— Да что же интересного может быть в обычном утопленнике?
«В обычном, — парировал барон, — возможно, и ничего. Но этот — совсем не обычный!»
— Вот как?
«Да! Вы только подумайте: то ли тать ночной, то ли бежавший прелюбодей. Провалился под лед на Крюковом канале, едва не утянув с собой городового. Проплыл подо льдами аж до устья Фонтанки и оказался выброшен на сваи Подзорного острова. А в его одежде, оставшейся, кстати, на Крюковом — молодчика, спасая от обмерзания, донага раздел полицейский… так вот: в его одежде обнаружилась пачка фальшивых облигаций государственного займа!»
— Я вздрогнул и остановился: опять фальшивые бумаги! Признаюсь, история с самим утоплением меня не очень-то и взволновала. Более того: я был глубоко разочарован, так как ждал намного большего. Но бумаги меня буквально ожгли: что же это такое? Фальшивая закладная у Кальберга, фальшивые облигации у неизвестного мне человека… Совпадение? Не многовато ли фальшивок за столь непродолжительный отрезок времени? «Только не говорите, — я пристально посмотрел на барона: он не отвел взгляда, и взгляд этот казался прямым и искренним, — что здесь опять чья-нибудь забота о безопасности. Например, господина Охочинского [352] !
352
141 Петр Владимирович Охочинский — действительный статский советник, управляющий Государственным комитетом погашения долгов, член Статистического совета, член Императорского русского географического общества, член Правления товарищества «Архангелогородско-Мурманское пароходство».
«Помилуйте! — барон всплеснул руками, отчего находившаяся в одной из них трость едва не зашибла какого-то некстати проходившего человека. — Я не имею никакого представления, откуда взялись эти бумаги. И уж тем более не знаю о намерениях Петра Владимировича [353] . Подозреваю, что он тут ни при чем. Наш утопленник, вполне возможно, сам является фальшивомонетчиком!»
— Но… — мое изумление достигло предела. — Разве этим не должна заниматься полиция? Вы уверены, что наше вмешательство… не повредит?
353
142 Кальберг юлит, имея в виду одну из обязанностей возглавляемого Охочинским комитета — производство тиражей облигаций и поверку купонов, оплаченных кассами министерства финансов. Теоретически, ничто не мешало ему рассказать байку, схожую с той, какую он рассказал о Мусине-Пушкине.
«Кому не повредит, — барон сделал вид, что не понял меня, — покойному или полиции?»
— Полиции, разумеется!
«На этот счет не беспокойтесь: тело уже осмотрено, вскрытие производиться не будет — за ненадобностью. Полиция свою работу уже закончила».
Услышав это, Чулицкий вскочил из кресла:
— Как! Как вы сказали?
Саевич повторил:
— Тело уже осмотрено, вскрытие производиться не будет: за ненадобностью.
— Уму непостижимо! — Чулицкий повернулся к Можайскому. — Ты можешь это объяснить?
Его сиятельство только пожал плечами:
— Зачем? Всё и так понятно: Кальберг соврал. Ему было нужно… а вот что, собственно, ему было нужно, мы, полагаю, узнаем от Григория Александровича!
Чулицкий:
— Саевич! Что было нужно Кальбергу?
Саевич:
— Но ведь я рассказываю! Вы будете слушать или постоянно вмешиваться в мой рассказ?
— Действительно, — его сиятельство положил руку на плечо Чулицкого и надавил, — присядьте.
Чулицкий, как ни странно, повиновался.
— Продолжайте.
— Ну, так вот. — Саевич продолжил. — Как вы понимаете, заверения барона не очень-то меня успокоили: куда ни кинь, а все равно выходило вмешательство в ход полицейского следствия! И это меня не просто заботило: это меня не устраивало совершенно.
Чулицкий пробурчал что-то неразборчивое, но Саевич, очевидно, его понял. Во всяком случае, отреагировал он сразу и вот каким образом:
— Вы можете сколько угодно издеваться надо мной. Можете сколько угодно припоминать мне то, что я обманул Вадима — моего друга — и невольно…
— Невольно?!
— Ну, пусть и по доброй воле!
— Так ближе к истине!
— Хорошо: вы можете обвинять меня в том, что я помог барону удрать от Вадима. Но вы не имеет права — слышите? — никакого! — заявлять, будто я — закоренелый преступник какой, который только и видит, как бы ему надуть полицию!
Вмешался Гесс:
— Михаил Фролович! Оставьте.
Чулицкий стрельнул в Вадима Арнольдовича глазами, но ничего не ответил. Напротив: он вдруг успокоился и замер — в удивительно умиротворенной неподвижности — в своем кресле.