Чтение онлайн

Неприятное чувство тревоги царапало сердце своими коготками — все ли благополучно с Легонтовым, сумел ли он добраться до Берлина с похищенными документами? А вдруг его арестовали по дороге и он уже в какой-нибудь немецкой тюрьме? В Моабите, например, — говорят, жуткое местечко… Нет, нет, и думать об этом не хочу. Александр Матвеевич, миленький, ну появитесь же скорей! Ведь не для того же я прибыла в Берлин, чтобы покататься по городу и узнать, как я выгляжу в глазах немецких лошадей…

В своем чисто убранном номере я ощущала себя, как в клетке — побродив из угла в угол, посидев на всех стульях, креслах и диванах по очереди, полежав на постели, я уже не знала, чем бы еще заняться.

Когда я лишаюсь возможности действовать, меня переполняет неизрасходованная энергия. А это может фатально сказаться на нервах. Нет, все-таки придется отправиться в город, иначе, дожидаясь вестей от Легонтова, я сойду с ума, и проку в нашей шпионской авантюре от меня не будет.

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, я решила посетить Винтергартен — знаменитое увеселительное заведение, где проходили пышные ревю — европейская новинка, еще не полностью воспроизведенная на московских сценах.

На мое счастье, билеты на вечернее представление в кассе Винтергартена были, и вскоре я уже сидела в огромном зале под искусственными звездами, усеивавшими потолок, и потягивала айсшоколаде — приятный шоколадный напиток в огромном стакане, увенчанном шапкой взбитых сливок, под которую уходила изящная соломинка.

Программа была сборной — фокусник, жонглер, монументальная певица-сопрано в платье со щедрой россыпью стразов, клоун на роликовых коньках, семейство акробатов на велосипедах и гастролирующая труппа американских гёрлс, «широко известная на двух континентах» (не уверена, можно ли именовать эту труппу балетной) — полуголые девицы в перьях и блестках, умеющие с поразительной синхронностью задирать одинаково длинные ноги, затянутые в розовый шелк.

Эта чудесная синхронность движений вызвала в моей памяти видение гвардейского полка на военном параде, но девушки были, по понятным причинам, намного грациознее гвардейцев. Ни одна голова и ни один носок балетной туфельки не высовывались из общей линии, а возбуждение в зале достигло той стадии, которая грозила перерасти в истерию. Кажется, посреди опьяненной зрелищем толпы только я одна осталась бесстрастным, не захваченным эмоциями наблюдателем, способным взирать на происходящее с легкой усмешкой.

— Вундершён! Прекрасно, — говорили между тем друг другу восторженные зрители, преимущественно респектабельные господа с женами. — Какое богатое ревю…

Музыки, блесток, перьев, шелков, разноцветных камушков стеклянного происхождения и цветных прожекторов было очень много, а если учесть, что все это стоит денег, то ревю, без сомнения, можно и вправду считать богатым.

Но, насколько мне известны законы рампы, за спиной у каждого из этих актеров, выходящих на поклоны, чтобы насладиться своим триумфом, годы скитаний по грязным маленьким городишкам, дешевые номера в дрянных гостиницах, изнуряющие ежедневные представления и вечный страх, что завтра появится другой исполнитель с более интересным номером и займет его место в программе. А триумф в Винтерпаласе может оказаться таким недолгим…

Вернувшись в отель, я с надеждой кинулась к стойке портье. Ни писем, ни телеграмм, ни каких-либо иных сообщений для меня по-прежнему не было.

На следующий день я проснулась на рассвете. Вставать было еще рано, но и снова уснуть не удалось — отвлекали тревожные мысли. От нечего делать я подошла к окну и долго смотрела на город.

Утро выдалось ясным, безветренным, и на фоне розовеющего неба серая панорама города, окрашенная восходящим солнцем в сиреневые тона, была четкой, словно бы набросанной густыми мазками на холсте.

Нельзя верить тем, кто говорит, что Берлин — некрасив. Это величественный, благородной архитектуры город, только очень мрачный. Большая часть построек окрашена в коричневато-серые цвета, напоминающие булыжник мостовых, — церкви, театры, музеи, рестораны… Даже ампирные дворцы с портиками, которые в Москве смотрятся такими веселенькими со своими разноцветными — желтыми, розовыми, голубыми, салатовыми — стенами и белоснежными колоннами, здесь выглядят на редкость тяжеловесно и от портика до цоколя выдержаны все в той же серой гамме.

Жилые дома в большинстве при всей добротности постройки лишены архитектурных изысков и уныло смотрят на мир чисто промытыми окнами из стен цвета цемента. А красная черепица крыш, которая могла бы внести хоть какое-то оживление в берлинскую гамму, давно закоптилась от дыма печных труб и тоже приобрела серый оттенок. В общем, цветовая палитра в этом городе выдержана в строгом стиле, ничего не скажешь.

Наверное, поэтому неудовлетворенная тяга к изящному заставляет берлинцев набрасываться на мелкие бытовые предметы и украшать, украшать, украшать. Нигде с такой выдумкой и так затейливо не выполнят ручку зонта или зеркальца, крышку пудреницы, чехольчик для очков, узор на кофейной мельничке…

Все предметы, подлежащие золочению, золотятся, а на остальных рисуют розочки, птичек и ангелов. Клянусь, мне встречались в Берлине даже таксомоторы, разрисованные гирляндами розочек с сидящими на них ангелочками. Более того, у ангелочков в руках имеются еще и лютни, а из роз выглядывают головки соловьев… Наверное, водитель этого авто проживает на какой-нибудь особенно серой улице, вроде Мариенштрассе, и не в силах всю жизнь видеть лишь булыжную мостовую и фасад родного дома булыжного цвета под небом булыжной окраски…

Однако, пора было приступать к делам. Пусть даже никаких особых дел у меня не было. Значит, их придется придумать… Но для начала единственно важное и настоящее дело — послать горничную вниз к портье, чтобы она справилась о письмах и сообщениях, поступивших на мое имя.

Оказалось, только-только поступила телеграмма из Петербурга от Михаила, которому сообщили, что я в Берлине. Текст международной телеграммы по правилам составлялся из латинских букв. Мишино послание гласило:

«LIOLIA NE VOLNUJSIA MNE VSIO UDALOS ZELUJU MICHAEL»

Как легко можно было догадаться, это означало:

«Леля, не волнуйся, мне все удалось. Целую. Михаил».

Что именно Мише удалось, он не сообщил из соображений конспирации, тут следовало подключить собственную фантазию. Вероятно, мой дражайший супруг пробился-таки на прием к какому-то важному чину и сумел заинтересовать зарождающуюся службу российской контрразведки делом Крюднера.

Что ж, мне в любом случае остается пока только ждать — и вестей от Легонтова, и вестей от Михаила, и помощи от господ из контрразведки. Кстати, от Легонтова никаких вестей так до сих пор и не поступило…