Чтение онлайн

— Но…

— Меня поместили в третьем этаже: не слишком-то, нужно заметить, любезно с их стороны. Но зато караула у стен не выставили и даже по двум причинам сразу. Во-первых, им и в голову не пришло, что из третьего этажа можно сбежать… вы же видели, какие тут этажи?

— Да…

— А во-вторых, под окнами был только причал. Прыгать — если уж прыгать — пришлось бы либо на сваи, либо прямо в канал, что тоже довольно неприятно!

— Кажется, начинаю понимать…

— Но отведенные мне покои, по счастью, оказались угловыми. А что у любого здания — даже в Венеции — есть на углу?

— Труба!

— Точно! — Можайский довольно потер руками. — Водосточная труба! А еще итальянцы обожают делать широкие карнизы: по ним так удобно, выйдя из окна, подбираться к трубам!

Гесс, забыв о данном Анутину предупреждении, засмеялся. Отсмеявшись, он восхитился:

— Ну, Юрий Михайлович, вы даёте!

Можайский изобразил полупоклон.

— А вы, Владимир Львович? Вы-то как?

Анутин заулыбался:

— Так ведь и я — тоже! Не удалось мне, молодой человек, исполнить ваши пожелания: проникнуть в палаццо Мантони незамеченным оказалось невозможно. Князя охраняли так, словно перед ними был претендент на венецианский престол [625] , а не путешественник из России, пусть и… достаточно сомнительный!

Как и многое другое, характеристика «достаточно сомнительный» была всего лишь шуткой.

— Меня, — продолжал Анутин, — взяли под белы рученьки, едва я только изъявил желание повидать его сиятельство. К счастью, обыскивать не стали! Иначе и ваша записка, молодой человек, плакала бы горючими слезами. Но — обыскивали меня или нет — заточили меня первостатейно! Хотя и не без удобств. Уж не знаю, с кем они там связывались, но телефон трещал без умолку, а потом меня провели — представьте себе! — всё в тот же третий этаж, где и поместили в приятную на вид, но явно не для слишком высокопоставленных гостей опочивальню. Не дав никаких объяснений — извиняться, конечно, извинялись — меня заперли и оставили одного.

— А вы?

— А я — человек венный, пусть даже и в прошлом. Меня такими штучками не смутить! — генерал продолжал улыбаться, и весь его вид, само выражение его лица ясно показывали, что ситуация, в которой он неожиданно для себя оказался, не столько доставляла ему неудобства, сколько невероятно радовала: «Эх! — даже воскликнул он. — Вот и косточки удалось поразмять! А то засиделся я, засиделся!» — Да, Вадим Арнольдович: чего я на своем веку не видел такого, что в этой спальне могло бы меня задержать? Разумеется, первым делом я осмотрел окно и обнаружил карниз. Превосходный, широкий карниз! Даже мне с моим некстати образовавшимся от праздности животиком…

Владимир Львович погладил себя по животу.

— …не составляло труда перейти по нему в соседнее помещение. Или вообще куда-то еще: куда бы мне захотелось. Правда, в пределах только третьего этажа, но разве для начала и этого мало?

Гесс, не перебивая, восхищенно качал головой.

— Выйдя на карниз и пройдя по нему, я заглянул в другое окно и обнаружил князя. Раньше мы не встречались, но Можайского я знал по описанию: Можайского по описанию знают все! А уж я-то, как житель Васильевского острова… ну, вы понимаете!

Гесс кивнул.

— И вот, стоя на карнизе, я постучал в стекло. Юрий Михайлович — он сидел в кресле и что-то читал…

— Francesca da Rimini [626] д’Аннунцио [627] … Думал, понравится, а оказалось дрянь!

— …Юрий Михайлович отложил книжку и, словно так оно и должно было быть, махнул рукой: входите, мол! Правда, тут же опомнился — стук-то шел со стороны закрытого окна! — поднялся из кресла, подошел к окну и отворил его. Я вошел.

«Владимир Львович?» — приветствовал меня Можайский. — «Прошу вас, заходите!»

«Вы меня знаете?»

«Имел честь знать вашего брата».

«Ах, да: конечно!»

Я пожал протянутую мне руку…

— Подождите! — вот тут уже Гесс не удержался. — Так вы, — эти слова были обращены к Можайскому, — не видели во Владимире Львовиче… э… Владимир Львович, прошу меня извинить!.. подозреваемого?

Можайский посмотрел на Гесса своими вечно улыбавшимися глазами и улыбнулся заодно и губами:

— Нет, конечно, но присутствие генерала Анутина в Венеции меня не только удивило, но и насторожило. Я решил, что таких совпадений не бывает, хотя — видит Бог! — в совпадения я вообще-то верю.

Гесс нахмурился:

— Могли бы мне прямо сказать!

— Нет, не мог: в простой записке всего не выразить, а кроме того, я хотел, чтобы и вы составили мнение: вы, Вадим Арнольдович, человек удивительный! Без всякого преувеличения скажу: ваше мнение не раз позволяло мне самому избежать неприятных ошибок. Так что…

Можайский развел руками.

Гесс вздохнул:

— Вечно я в роли апостола второго призыва оказываюсь!

Эта странная метафора [628] никому не показалась смешной. Напротив: улыбки исчезли с губ как Можайского, так и Владимира Львовича. Владимир Львович так и вовсе посуровел:

— Вы бы думали, что говорите, молодой человек! — произнес он, не слишком, впрочем, строго, но и без мягкости.

Гесс опомнился:

— Я не это имел в виду! — начал он было оправдываться, но Владимир Львович его оборвал:

— Мы поняли, что не это.

Наступила неловкая тишина, конец которой положил Можайский:

— Господа! — отхлебнув из бутылки и поставив бутылку на стол, заявил он. — Скоро начнет светать. Не думаю, что лазить через окна при свете дня — хорошая идея. Поэтому я предлагаю закругляться. Как мы с Владимиром Львовичем сбежали из дворца, вроде бы прояснилось…

Гесс, так и не услышавший окончания истории, был вынужден согласиться.

— …теперь же давайте определимся с нашими дальнейшими действиями!

Владимир Львович сел на кровать. Можайский — в кресло.

Гесс остался стоять, соображая в уме, как преподнести товарищам идею, неожиданно пришедшую ему на ум. Эта идея, несмотря на всё ее великолепие, и самому Вадиму Арнольдовичу казалась настолько… дикой, что он попросту растерялся!

— Прежде всего, Вадим Арнольдович, — начал, поерзав в кресле, Можайский, — у меня есть новость… да не маячьте вы так: присядьте ей Богу!