Антология сатиры и юмора России XX века. Том 14, Искандер Фазиль Абдулович

Антология сатиры и юмора России XX века. Том 14

Искандер Фазиль Абдулович

Шрифт:

Гранат

Гранат — некоронованный король, Хотя на нем зубчатая корона. Сладчайшую испытываю боль, Когда ему распахиваю лоно. Гигантское в руках веретено. Что солнечную нить в себя вкрутило. Зерно к зерну, граненое зерно В ячейку каждую природа вколотила. Теперь никак не оторвать мне глаз, Полураскрытая передо мной пещера, Где каждый мне принадлежит алмаз, Но мера жажды — стоимости мера. Ты прикатился к нам из жарких стран. Tы рос, гранат, на дереве ислама. Но, пробужденный, ты прожег Коран, Однажды вспыхнувши под пальцами Хайяма. Скажи, гранат, где истина, где ложь? Я проклял золотую середину! Но ты заступник мой, и ты ведешь Светящеюся лампой Аладдина. Ворвись, гранат! Развороши нам жизнь! Мы стали слишком въедливы и скупы, Чтоб яростною свежестью зажглись Непоправимо стынущие губы! Чтоб мы, глотая эту чистоту. Учились, терпкую обсасывая мякоть, Выкладывать себя начистоту, Начистоту смеяться или плакать. Чтоб этот красный кубок под конец Испить до дна и ощутить такое, Что в нас вложили тысячи сердец, Но вложены они в одно большое. Тяжелый плод ладонями зажат. Тягучей влагой губы освежаю. Я выжимаю медленно гранат, Как будто тяжесть штанги выжимаю. Так вот где тайна мощной красоты! В тебе, гранат, земля соединила Взрывную силу сжатой кислоты И сладости томящуюся силу.

В зоопарке

В зоопарке узнал я, не в школе: Умирают фламинго в неволе. У директора вечно волынка: Нарушается план по фламинго. Умирают без шума, без жалоб… Что ей, птице, на ножке стояла б… В теплоте электрической грелки Подаются лягушки в тарелке. А по стенам от края до края — Виды все африканского рая. Виды разные и пампасы, Травы красные, как лампасы. Над фламинго кричат попугаи. Колорит создавать помогая. Жизнь прекрасна. Одна лишь заминка: Умирают в неволе фламинго.

Завоеватели

Крепость древняя у мыса, Где над пляжем взнесены Три библейских кипариса Над обломками стены. Расчлененная химера Отработанных времен Благодушного Гомера И воинственных племен. Шли галеры и фелюги, С гор стекали на конях В жарких латах, в пыльной вьюге, В сыромятных кожухах. Греки, римляне и турки, Генуэзцы, степняки, Шкуры, бороды и бурки, Арбы, торбы, бурдюки. Стенобитные машины Свирепели, как быки, И свирепые мужчины Глаз таращили белки. Ощетинивали копья. Волокли среди огня Идиотское подобье Деревянного коня. Очищали, причащали. Покорив и покарав. Тех, кто стены защищали, В те же стены вмуровав. И орлы, не колыхаясь. Крыльев сдерживали взмах. Равнодушно озираясь На воздетых головах. А внизу воитель гордый Ставил крепость на ремонт. Ибо варварские орды Омрачали горизонт. Стенобитные машины Вновь ревели, как быки, И свирепые мужчины Глаз таращили белки. Печенеги, греки, турки, Скотоложцы, звонари, Параноики, придурки, Хамы, кесари, цари: — Протаранить! Прикарманить! Чтобы новый Тамерлан Мог христьян омусульманить, Охристьянить мусульман. И опять орлы, жирея, На воздетых головах Озирались, бронзовея В государственных гербах. Возмутителей — на пику! Совратителей — на кол! Но и нового владыку Смоет новый произвол. Да и этот испарится, Не избыв своей вины. Три библейских кипариса Над обломками стены. Плащ забвения зеленый Наползающих плющей, И гнездятся скорпионы В теплой сырости камней.

Огонь, вода и медные трубы

Огонь, вода и медные трубы — Три символа старых романтики грубой. И, грозными латами латки прикрыв, Наш юный прапрадед летел на призыв, Бывало, вылазил сухим из воды И ряску, чихая, сдирал с бороды. Потом, сквозь огонь прогоняя коня, Он успевал прикурить от огня. А медные трубы, где водится черт, Герой проползал, не снимая ботфорт. Он мельницу в щепки крушил ветровую, Чтоб гений придумал потом паровую. И если не точно работала шпага, Ему говорили: Не суйся, салага! — Поступок, бывало, попахивал жестом. Но нравился малый тогдашним невестам. Огонь, вода и медные трубы — Три символа старых романтики грубой. Сегодня герой на такую задачу Глядит, как жокей на цыганскую клячу. Он вырос, конечно, другие успехи Ему заменяют коня и доспехи. Он ради какой-то мифической чести Не станет мечтать о физической мести. И то, что мрачно решалось клинком. Довольно удачно решает профком. Но как же — шептали романтиков губы — Огонь, вода и медные трубы? Наивностью предков растроган до слез, Герой мой с бригадой выходит на плес. Он воду в железные трубы вгоняет, Он этой водою огонь заклинает. Не страшен романтики сумрачный бред Тому, кто заполнил сто тысяч анкет.

Камчатские грязевые ванны

Солнца азиатский диск. Сопки-караваны. Стой, машина! Смех и визг. Грязевые ванны. Пар горячий из болот В небеса шибает. Баба бабе спину трет. Грязью грязь сшибает. Лечат бабы ишиас, Прогревают кости. И начальству лишний раз Промывают кости. Я товарищу кричу: — Надо искупаться! В грязь горячую хочу Брюхом закопаться! А товарищ — грустный вид, Даже просто мрачный: — Слишком грязно, — говорит, Морщит нос коньячный. Ну а я ему в ответ: — С Гегелем согласно, Если грязь — грязнее нет. Значит, грязь прекрасна. Бабы слушают: — Залазь! Девки защекочут! — Али князь? — Из грязи князь! — То-то в грязь не хочет! Говорю ему: — Смурной, Это ж камчадалки… А они ему: — Родной, Можно без мочалки. Я не знаю, почему В этой малокуче, В этом адовом дыму Дышится мне лучше. Только тело погрузи В бархатную мякоть… Лучше грязь в самой грязи, Чем на суше слякоть! Чад, горячечный туман Изгоняет хвори. Да к тому ясе балаган, Цирк и санаторий. Помогает эта мазь. Даже если нервный. Вулканическая грязь, Да и запах серный. Принимай земной мазут. Жаркий, жирный, плотный. После бомбой не убьют Сероводородной! А убьют — в аду опять. Там, у черта в лапах, Будет проще обонять Этот серный запах. Вон вулкан давно погас. Дышит на пределе! Так, дымится напоказ. Ну, а грязь при деле. Так, дымится напоказ — Мол, большая дума, А внутри давно погас, Грязь течет из трюма. Я не знаю, почему В этой малокуче, В этом адовом дыму Дышится мне лучше! Вот внезапно поднялась В тине или в глине, Замурованная в грязь, Дымная богиня. Слышу, тихо говорит: — В океане мой-то… (Камчадальский колорит) — Скудно мне цевой-то… И откинуто плечо Гордо и прекрасно, И опять мне горячо И небезопасно. Друг мой, столько передряг Треплет, как мочало, А поплещешься вот так — Вроде полегчало.

Библейская басня

Христос предвидел, что предаст Иуда, Но почему ж не сотворил он Чуда? Уча добру, он допустил злодейство. Чем объяснить печальное бездейство? Но вот, допустим, сотворил он Чудо. Донос порвал рыдающий Иуда. А что же дальше? То-то, что же дальше? Вот где начало либеральной фальши. Ведь Чудо — это все-таки мгновенье, Когда ж божественное схлынет опьяненье, Он мир пройдет от края и до края, За непредательство проценты собирая. Христос предвидел все это заране И палачам отдался на закланье. Он понимал, как затаен и смутен Двойник, не совершивший грех Иудин. И он решил: «Не сотворится Чудо. Добро — добром. Иудою — Иуда». Вот почему он допустил злодейство, Он так хотел спасти от фарисейства Наш мир, еще доверчивый и юный… Но Рим уже сколачивал трибуны.

Жалоба сатирика

по поводу банки меда,

лопнувшей над рукописью

Возясь с дурацкой ножкою комода, На рукопись я скинул банку меда. Мед и сатира. Это ли не смелость? Но не шутить, а плакать захотелось. Расхрустываю клейкие листочки, На пальцы муравьями липнут строчки. Избыток меда — что дерьма достаток. Как унизительны потоки этих паток! (Недоскребешь — так вылижешь остаток.) Что псы на свадьбе! Нечисть и герои, Достойные, быть может, новой Т^ои, Заклинились, замазались, елозя! И скрип, и чмок! Как бы в грязи полозья. Все склеилось: девица и блудница, Яичница, маца, пельмени, пицца… А помнится… Что помнится? Бывало, Компания на бочках пировала. Ах, молодость! Особенно под утро Дурак яснеет, отливая перламутром. Цап индюка! И как баян врастяжку! И в гогот закисающую бражку! Я струны меж рогами козлотура Приструнивал, хоть и дрожала шкура, Вися между рогов на этой лире, Без сетки предавался я сатире. Сам козлотур заслушался сначала. Он думал, музыка с небес стекала. Радар рогов бездонный этот купол С тупою методичностью ощупал. Потом все ниже, ниже, ниже, ниже… (Я хвастаюсь: влиянье сладкой жижи.) Засек… Счесал… И ну под зад рогами! Как комбикорм, доносы шли тюками! Смеялся: — Выжил! Горная порода! — Вдруг шмяк — и доконала банка меда. Противомедья! Яду, Яго, яду! Но можно и коньяк. Уймем досаду. (Он тоже яд по нынешнему взгляду.) В безветрие что драться с ветряками? Костер возжечь не можно светляками. Швыряю горсть орехов на страницу. Мой труд в меду, сладея, превратится В халву-хвалу, точнее, в козинаки, Хрустящие, как новые гознаки. О господи, зачем стихи и проза? Я побежден. Да здравствует глюкоза! Но иногда…

Любитель книг

Любитель книг украл книгу у любителя книг. А ведь в каждой книге любителя книг, В том числе и в украденной книге, Говорилось: не укради. Любитель книг, укравший книгу у любителя книг. Разумеется, об этом знал. Он в сотнях своих книг, В том числе и в книгах, не украденных у любителей книг, Знакомился с этой истиной. И авторы этих замечательных книг Умели каждый раз этой истине придать новый, свежий оттенок, Чтобы истина не приедалась. И никто, как любитель книг. Тот, что украл книгу у любителя книг, Не умел ценить тонкость и новизну оттенков. Которыми владели мастера книг. Однако, ценя тонкость и новизну оттенков В изложении этой истины, Он как-то забывал о самой истине, Гласящей простое и великое: — Не укради! — Что касается меня во всей этой истории, То я хочу сказать, что интеллигенции Не собираюсь выдавать индульгенции.

Баллада о юморе и змее

В прекрасном, сумрачном краю Я юмору учил змею. Оскалит зубки змейка — Не улыбнись посмей-ка! Но вот змеиный юмор: Я всхохотнул и умер. Сказали ангелы в раю: — Tы юмору учил змею, Забыв завет известный: Вовеки несовместны Змея и юмор… — Но люди — те же змеи! — Вскричал я. — Даже злее! …И вдруг зажегся странный свет, Передо мной сквозь бездну лет В дубовой низкой зале Свифт с Гоголем стояли. Я сжал от боли пальцы: — Великие страдальцы, Всех лилипутов злоба Вас довела до гроба. — Учи! — кивнули оба. И растворились в дымке, Как на поблекшем снимке. Я пробудился. Среди книг, Упав лицом на черновик, Я спал за письменным столом Не в силах совладать со злом. Звенел за стенкой щебет дочки, Но властно призывали строчки: В прекрасном, сумрачном краю Я юмору учил змею…

Определение поэзии

Поэт, как медведь у ручья, Над жизнью склонился сутуло Миг! Лапой ударил с плеча. На лапе форель трепетнула! Тот трепет всегда и везде Лови и неси сквозь столетья. Уже не в бегущей воде, Еще не в зубах у медведя!

Сходство

Сей человек откуда? Познать — не труд. Похожий на верблюда Пьет как верблюд. Похожий на оленя Летать горазд. Похожий на тюленя Лежит как пласт. Что толку бедолагу Жалеть до слез? Похожий на конягу И тянет воз. В броню, как черепаха, Одет иной. Переверни — от страха Замрет герой. А тот стучит, как дятел, В кругу родни. Держу пари, что спятил От стукотни. Качается головка. Цветут глаза. Не говори: — Плутовка. Скажи: — Гюрза! Похожий на совенка Возлюбит мрак. Похожий на ребенка — Мудрец, чудак. Похожий на барана — Баран и есть! Похожий на тирана Барана съест. И в ярости пророка Жив носорог. Когда, коротконого. Мчит без дорог. Я думаю — живущий Несет с собой Из жизни предыдущей Жест видовой. Остаточного скотства. Увы, черты, Но также благородства И чистоты. Забавно это чудо — И смех и грех. И страшен лишь Иуда: Похож на всех.

Душа и ум

Когда теченье наших дум Душа на истину нацелит, Тогда велик и малый ум, Он только медленнее мелет. Душа есть голова ума, А ум — его живая ветка. Но ум порой, сходя с ума, — Я сам! — кричит, как малолетка. Своей гордынею объят, Грозит: — Я мир перелопачу! — И, как безумный автомат. Он ставит сам себе задачу. И постепенно некий крен Уже довлеет над умами, Уже с трибун или со стен Толпа толпе долбит: — Мы сами! И разрушительный разбег Однажды мир передраконит. …Вдруг отрезвевший человек. Схватившись за голову, стонет. Сбирая камни, путь тяжел, Но ум, смирившийся погромщик, Работает, как честный вол, Душа — надолго ли? — погонщик.

1-133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147-180

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Антология сатиры и юмора России XX века. Том 14

Искандер Фазиль Абдулович

Шрифт: