Чтение онлайн

И это была ошибка.

Новая ревизия установила, что труба приобретена на общестудийные деньги «незаконным образом».

— Но почему незаконным? — запищали мы. — Мы же свои деньги за нее заплатили!

— Ваши деньги вы можете тратить по другой статье, а на покупку трубы у нас для вас статьи нет.

— Но труба-то играет…

— Нет.

— Как нет?

— Поскольку вы ее не оприходовали, а ее и нельзя оприходовать, ибо нет статьи, по которой вы ее купили, этой трубы, можно сказать, вообще в вашем хозяйстве нет.

Признаться, тут мы все рассмеялись. Действительно, сами посудите, придя к нам на «Гамбринус», — есть там труба или отсутствует?

Однако новая ревизия пишет акт ревизии, который направляется в главк. А там, как говорится, только этого и ждут.

— А мы вас предупреждали! — говорят нам этак соболезнующе, но и не без радостного оттенка. — Мы вам и раньше говорили, что этого делать было нельзя.

Не выдержав, я начинаю выяснять, «чего этого».

— А всего того, что вы сделали.

Вот коренной момент: если бы на каждое «нельзя» мы бы ничего не делали, мы бы действительно не сделали ничего из того, что можно и «невозможно». Мы бы давно погибли, успев только родиться.

— Это мы знаем не хуже вас, — говорит нам главк. — И потому у нас к вам лично очень хорошее отношение. Мы очень понимаем ваши трудности и потому вас строго не наказываем, а только объявляем вашему бухгалтеру выговор и директору начет. А так мы вас любим и желаем всего наилучшего в вашем очень нужном для всего советского театра эксперименте.

— Подождите, подождите! — кричим мы и кладем на стол им некое совершенно новое бумажное изделие нашего совместного производства.

Что это?

Это письмо завмуза.

А что пишет в нем наш замечательный, благородный зав муз?

Он пишет что не понимает, почему такой сыр-бор из-за какой-то трубы. Что тут какое-то недоразумение. Что это его личная труба и он дарит ее театру.

Таким образом, все мигом становится на свои места, и что самое приятное, все эти «места» теперь можно именовать «законными».

Итак, все хорошо, что хорошо кончается.

К тому ж последняя новость. Сегодня пришел ко мне завмуз и попросил флейту.

1990

раньше я, кажется, жил честно и не имел никаких наград. Но вот наступила перестройка, и меня впервые наградили. За честность. Премия была небольшая, всего 10 рублей, но, согласитесь, дело не в деньгах, а в почете.

Жена сказала:

— А твоему другу Эдику дали двенадцать.

— Что с того?

— Значит, он на два рубля честнее тебя.

С Эдькой мы действительно много пережили в застойные времена. И я порадовался за своего коллегу. Ему сейчас деньги нужнее. Он нищий и такой же бессребреник, как я.

Только я об этом подумал, раздался звонок.

— Это из КГБ говорят. Зайдите, пожалуйста, к нам…

Голос был приятный, доброжелательный, но я вздрогнул, начал заикаться, как любой нормальный человек.

— А-а-а…ч-что, собственно, случилось?

— Да ничего страшного. Не волнуйтесь… По телефону не хочется вам говорить…

Ночь я не спал, готовился к разговору на Лубянке. Утром поцеловал жену на всякий случай, взял узелок и пошел.

Оказалось, ложная тревога. В кабинете на шестом этаже меня встретил милый интеллигентный мужчина.

— Мы решили выдать вам значок «Знатный враг народа». Мы очень благодарны вам за сопротивление нам. Если бы не вы, нас бы сейчас разогнали. Кстати, вам большой привет от Горбачева.

Когда я явился домой со значком на груди, жена сказала:

— А Эдика, между прочим, Горбачев принял сегодня в Кремле.

Вскоре перестройка кончилась, но жизнь продолжалась.

Я получил самую престижную после Букера премию Кукера, в то время как Эдька — всего лишь Дыкера, да и то лишь в семи номинациях, из которых в четырех он был вместе со мной, ибо выставился чуть позже, поскольку у меня уже было три Пукера и один Какер, что в элитарных кругах приравнивается шестнадцати Фукерам и пяти Накерам. Я даже не пошел на церемонию презентации этих номинаций, потому что жена сказала:

— Один твой Какер — это почти Оскар.

Но была не права, ибо кто в наше время не знает, что ни один Какер не идет ни в какое сравнение с Пукером.

Зато Эдика наградили Золотой Каской, и он съездил в круиз, получив премию Мафи и право первого удара по морде ногой на Всероссийском чемпионате по контактному карате.

Меня завалили подарками. С космодрома Бай конур прислали сервиз летающих тарелок. Какой-то донор захотел отдать мне свою кровь — я еле отбился, но он все же всучил мне кастрюлю с дымом и сказал, что это «дым Отечества» и я обязан теперь его хранить для будущих поколений. В школе, где я учился, мне решили поставить памятник. Когда я пришел туда, чтобы встретиться с детьми, то увидел, что это наскоро переделанный памятник Павлику Морозову. Конечно, не надо было его тащить из подвала, но все равно приятно…

Затем позвонили с телевидения:

— У нас к вам просьба. Не могли бы вы вручить…

— Кому? — нервно спросил я. — И что?

Они назвали фамилию Эдика.

— Конечно, конечно… — сказал я. — Он мой друг и единомышленник.

— «Серебряный фанфарон» вручается теперь ежегодно за общественную скромность.

Скажу честно, меня несколько покоробило название, но я подумал: а почему все-таки эту премию дают Эдьке, а не мне?.. Ведь я, по-моему, ее не меньше заслужил. Если не больше. Однако не стал задавать лишних вопросов. Сдержался. Из скромности.

Только спросил:

— А почему такое название?

— Это юмор, — объяснили мне. — Нельзя же относиться к наградам всерьез.

Я хмыкнул и в тот же вечер вручил Эдьке «Серебряного фанфарона». На презентации после вручения ко мне подошла какая-то пухлогрудая очкастая дама в мини и сказала:

— Ждем вас завтра на банкете у нас! Хотим вас поприветствовать.

— А вы кто? — спросил я бестактно.

— Общество друзей животных.

Мне хотелось спросить: не считают ли они почетным животным меня, но я не успел ничего сказать, поскольку уже кивнул.