Чтение онлайн

— Чего вам от меня надо? — хрипло спросил амбал. Он сломался.

— Мне надо знать, кто приказал тебе убить Борзова. Удоев? Голубев?

— Голубев, — признался амбал. — Он лично сам эту операцию разрабатывал.

— А ты убивал.

— Я не убивал, я технику для подслушивания готовил, а стрелял Жека...

— Молодец, — с отвращением похвалил амбала Смирнов. — Всех заложил.

— Мои показания вам не имеют юридической силы, — вдруг сказал амбал.

— Да ну? — удивился Смирнов, встал, вышел из-за стола, приказал. Поднимись-ка.

Амбал на всякий случай оторвал задницу от стула. Смирнов увидел братское чувырло совсем рядом, не выдержал, ударил. Ударил самшитовой палкой по амбаловым ребрам. Больно стало амбалу, очень больно, и он, жалобно и тихо взвизгнув, опять присел на стул. Словесно, без слез заплакал:

— Безоружного бьешь, старье, да? Безоружного?

Смирнов, не говоря ни слова, вышел в коридор. Привалившись спиной к косяку, у двери стоял Сырцов. Увидел Смирнова, сказал горестно:

— Заделали вы меня, Александр Иванович, ох, как заделали...

— А ты ничего не слышал и раскручивай свой рэкет спокойненько.

— Себе-то, к сожалению, не скажешь: я не слышал. Я слышал. — Сырцов пожал протянутую Смирновым руку и решительно шагнул в свою комнату.

Смирнов устроился передохнуть в закутке для незадачливых посетителей этого замечательного учреждения. Он сидел, положив подбородок на рукоять палки и закрыв глаза. Отвратительно он себя чувствовал, так отвратительно, что хотелось блевать. Не открывая глаз, не открывая рта, он тихо-тихо стонал. Не помогало. Тогда он открыл глаза, поднялся и постарался вслух себя убедить в том, что:

— Это все оттого, Смирнов, что ты не жрамши и не спамши.

Он проснулся в двадцать один ноль-ноль, потому что на него смотрели. Он открыл глаза и осознал, что спал одетым на гостинном диване в доме Алика Спиридонова. Осознав это, увидел терпеливо сидевших рядом с диваном Алика, Романа и Виктора. Они сидели и молчали в ожидании, когда он проснется сам. Он проснулся окончательно и зевнул. Очень не хотелось вставать.

— На твоем примере убеждаюсь, что старость — не радость, — объявил Казарян.

— Да иди ты... — послал его куда-то Смирнов, спустил ноги, помотал мутной головой и решил: — Пойду умоюсь.

Он пустил холодную струю себе на затылок и так, согнувшись, терпел долго. Замерз до дрожи, прекратил издевательство над собой, жестким полотенцем беспощадно вытер волосы. Глядя в зеркало, бережно расчесал жидкую свою шевелюру и, причесываясь, понял, что настроение у него неплохое, рабочее настроение.

Сначала рассматривали казаряновские фотографии. Фотографии были доброкачественны и убедительны. Потом Смирнов распорядился:

— Читай, Алик.

Алик читал минут пятнадцать. Слушали внимательно, потому что по порядку изложенная, по пунктам осмысленная, в перспективе рассмотренная история эта оказалась страшненькой и таила в себе смертельную опасность. После затяжной паузы Смирнов уважительно признал:

— Хорошо поработал, Алик.

— Общевато несколько. Конкретики бы прибавить, — не мог не покритиковать Виктор.

— Нам нужен предупреждающий об опасности документ, который завтра должен быть официально передан в соответствующую комиссию республиканского парламента известным журналистом Александром Спиридоновым. Этот документ имеется. А конкретику... Конкретику, если она понадобится, предоставим комиссии после веселых приватных бесед с некоторыми фигурантами этого дела. — Смирнов, сам того не ощущая, вновь стал действующим милицейским полковником, разрабатывающим серьезную операцию. — Беседы эти будут проведены в параллели со спиридоновским визитом в комиссию. Фигуранты, я думаю, после нашего посещения базы сегодня же поспешно вернулись в Москву.

— И самого главного трясти будем? — спросил Казарян.

— Если бы он был самым главным! Он всего только главный над этим спецназом. — Смирнов поднял глаза на Казаряна, поморгал ими, размышляя. Нет, Рома, подождем его реакции на наши завтрашние действия.

— А если уйдет? — Казарян был деловит. К нему тоже вернулась сыщицкая молодость.

— Некуда ему уйти. Да и не будет он даже пытаться. Не дурак — твердо знает, что жизнь уже прожита. Итак, завтра мы нагло — чем раньше, тем лучше — посещаем дорогих наших друзей. Я трясу Голубева, Виктор, Федоров за тобой, а ты, Рома, займешься Бартеневым.

— Каким Бартеневым? — не спросил — ахнул Виктор.

— Режиссером твоим, Виктор, — объяснил Казарян. — Дурачком-всадником на белом коне.

Ровно в девять утра, игнорируя вопросы привратницы, Смирнов миновал вестибюль-оранжерею, поднялся в лифте на шестой этаж и позвонил у нужной ему двери.

Открыл сам Семен Афанасьевич. Был от в стеганом шелковом халате, и пахло от него яичницей: недавно проснулся, завтракал сейчас.

— Чем могу быть полезен? — сказал он строго.

— Многим, — приветливо откликнулся Смирнов и представился, будто не ведая, что собеседнику все известно о нем: — Полковник МУРа в отставке Смирнов.

Руки он Голубеву, правда, не подал. Не желал ручкаться и тот, ответно представляясь:

— Полковник государственной безопасности в отставке Голубев. Слушаю вас.

— В дверях? — поинтересовался Смирнов.

— Прошу, — вынужденно пригласил Голубев и царственным жестом указал на кресла в холле. Уселись, по стариковски усаживаясь надолго. И повторно: — Слушаю вас.

— Запалил я тебя, Сема, с двух концов запалил, — ласково сказал Смирнов.

...Виктор, развалясь, сидел в привычном уже для себя кресле и рассматривал квартирку-бонбоньерку. На Диму он не глядел, неинтересно ему было на него глядеть. Дима, устроившись напротив, был тих и потерян: ничего хорошего он не ждал от Виктора и от жизни. Виктор наконец остановил блуждающий свой взор. На фотографии остановил.

— Зря ты эту фотографию в открытую на стену повесил, — сказал он Диме.

— Это почему же?

— Мужичок-то, который лошадку под уздцы держит, исчез бесследно.

— А я здесь причем?

— Я как раз и хочу узнать в подробностях: причем здесь ты.

...Казарян вошел в битком набитую холуями режиссерскую комнату съемочной группы и — патриарху все позволено — невежливо распорядился:

— А ну, все отсюда! Мне с вашим режиссером один на один поговорить надо!

Холуи разом посмотрели на своего режиссера — как, мол, быть? — но режиссер на них не обращал внимания. Он улыбался Казаряну. Холуи вымелись.

— Излагай, Суреныч, что надо, — предложил режиссер.

Казарян уселся за его стол (режиссер, как большой художник, валялся в кресле), смел со столешницы тыльной стороной ладони только ему видимые крошки и спросил грустно:

— Дрюня, ты — дурак?

— Хорошо начинаем разговор, — отметил режиссер.

— Закончим его еще лучше, — пообещал Казарян.

Семен Афанасьевич Голубев, слушая Смирнова, то собирал свой роток в куриную гузку, то, не раскрывая губ, раздвигал его в идиотское подобие улыбки.