Чтение онлайн

— А шарф, платок и перчатки укатили на такси. Позвони в таксомоторный парк — в стол находок! И все выяснится.

— Хочешь — смейся, хочешь — нет, но я завтра позвоню.

— Только я не верю, что тебе повезет.

— Я тоже не верю.

— Знаешь, она могла подъехать и в частной машине.

— Тогда, слава богу, мне не придется звонить в стол находок.

— Я думаю иначе. У кого-то — ее мужа, кавалера, знакомого, подруги — есть машина, ее могли подвезти и высадить возле нужного дома.

— Все равно, вспомнила бы о платке, когда вышла на холодный ветер.

— Могла и не хватиться сразу. В крови много алкоголя. Она пила даже сегодня утром. Коньяк. Армянский коньяк высшего класса, к сожалению, марку определить мы не могли.

— Феноменальное заключение!

— Ничего феноменального. Когда пила, пролила на блузку.

— Ты мне все сказал? Ничего не забыл?

— Подожди. Надо по порядку. Про кольцо. Из белого металла, красивое. Должно быть, дорогое.

— Платиновое?

— Пробы нет. Может, серебро или мельхиор.

— Значит, недорогое.

— Очень изящное. Очень тонкой работы.

— Мы все толкуем тут вокруг да около, но не о главном. Тебе не сказали: есть подозрение, что ее толкнули под трамвай?

— Впервые слышу, — Артур удобно устроился в мягком кресле. — Но это не имеет никакого значения. На улице скользко, одежда довольно плотная, никаких особых усилий не требуется, чтобы подтолкнуть. Следов все равно не останется.

— Я думаю, если ее кто-то толкнул, то он явно перестарался? Боялся, что легкого толчка будет недостаточно, и толкнул чересчур сильно.

— У нее было столько синяков, что мы все равно ничего не обнаружили бы. — Артур на минуту умолк. — Дело совсем в другом. Часов за десять — двенадцать до смерти она была здорово избита. Эти синяки уже не свежие, нам легко их было отличить от других и определить время нанесения побоев. Должно быть, она закрывала лицо руками, потому что обе руки в синяках до самых плеч. И грудь в синяках, и бока, и спина. Мне даже кажется, что ее лежачую били ногами.

— Ну, теперь, наконец, все?

— Все. Чай будешь пить?

— Кофе.

— Кофе вечером пить вредно.

— А что в наши дни полезно?

Пока я пил кофе, вошли оба сына Артура и, вежливо шаркнув ножкой, пожелали нам спокойной ночи. Мне тоже пора уходить.

В такой поздний час в сторону центра почти никто не едет — и несколько остановок я еду один в пустом автобусе. Разговор с Артуром и кофе разожгли во мне желание размышлять.

Вчера женщину избили; но, может, оттуда, где это произошло, ей удалось бежать только сегодня? Именно это могло быть наиболее реальной причиной того, почему она была без платка и перчаток. Она бежала! По-другому теперь представляется и поведение бежавшего мужчины. Он преследовал ее. Догнал возле трамвая. Он подбежал к ней сзади и толкнул, а может, она, увидев его рядом, сама бросилась вперед. Тогда мужчина повернулся и побежал обратно, по улице Лоню.

Квартира, из которой женщина убежала, должна быть недалеко от этого места. Мне не терпится скорее оказаться дома, чтобы по городскому плану посмотреть, сколько домов придется проверить. Но вдруг мне приходит в голову, что лучше будет, если выйду из автобуса и пройдусь по всей улице Лоню.

Ужасное время года. Днем шел дождь, теперь все покрыто тонким слоем снега, который блестит под фонарями и слепит глаза.

С параллельной улицы я прохожу через двор сто тридцать девятого дома, на минуту останавливаюсь там, где произошел несчастный случай, и иду дальше по улице Лоню. Ни души. Тускло светят фонари. Словно в вымершем городе. По обеим сторонам улицы теснятся высокие монолитные корпуса заводов. Кирпичные неоштукатуренные стены с окнами.

Переулок. Прохожу его до самого конца. По одну сторону — два — три шестиэтажных и несколько одноэтажных домов, по другую — фабричная стена без окон. Возможно, что квартира, которую я ищу, где-то здесь. Очень даже возможно.

Возвращаюсь на улицу Лоню и скоро выхожу к вокзалу. Здесь перекресток и единственный жилой дом, относящийся к улице Лоню. Дом большой, в нем много маленьких квартир.

Может, здесь сегодня утром за несколько минут до смерти стояла женщина в клетчатом пальто, не зная, куда бежать. Одна улица перекрестка ведет к зданию вокзала, противоположная — к центру города, третья выходит к сто тридцать девятому дому, а четвертая, стиснутая потемневшими корпусами фабрик, заканчивается тупиком.

Если женщина выбежала из квартиры, то ее обязательно кто-нибудь да видел, и я найду свидетеля, но если она сошла на вокзале с поезда, то мои надежды на свидетеля ничтожны.

К счастью, в нашем доме лет десять назад провели центральное отопление, а то я бы вечно мерз. Возвращаюсь с работы я обычно поздно, топить печку не хочется. А для того, чтобы не признаваться себе в своей лени, я всякий раз решал — топить уже нет смысла.

Ставлю на газ чайник. В холодильнике есть масло, но, оказывается, нет хлеба. Только черствая горбушка. Намазываю ее маслом и, в ожидании чая, грызу.

В комнате звонит телефон.

— Добен слушает, — говорю я. С тех пор, как работаю в милиции, у меня больше не поворачивается язык сказать «Юрис слушает».

Никто не отвечает.

Советую нажать на кнопку автомата. Бесполезно. Кладу трубку.

В последнее время мне иногда звонят такие немые особы. Думаю, что виноваты в этом немые телефоны, однако меня не покидает чувство, что тот, кто звонит, просто не хочет говорить, хотя и слышит меня. Мне иногда кажется, что это какая-нибудь очень красивая девушка. Но какими бы прекрасными и романтичными ни были эти мысли, я их отбрасываю, потому что точно знаю, что в наши дни таких робких и романтичных девушек не бывает.

Ирена казалась совсем юной — ослепительно белая блузка с воротничком-жабо, облегающая бедра юбка. Стройная алебастровая шея и длинные, спадающие на плечи волосы.

Она обольстительна, подумал Вильям. В последнее время многие женщины казались ему обольстительными. И это оттого, что Беата приходила с работы поздно, уставшая: в больнице не хватало санитарок, и из любви к чистоте Беата, конечно, не могла оставить что-нибудь неубранным, поэтому частенько сама хваталась за тряпку и ведро. От мытья полов руки у нее стали красными, потрескались. Она сказала, что так продолжится еще с месяц, и Вильям решил не бунтовать. Теперь он сам покупал в магазине продукты, готовил ужин — только к ужину семья собиралась вместе. Вильям старался приобщить к кухонным работам и сына, но тот всегда ухитрялся куда-нибудь исчезнуть или отговаривался, что ему нужно делать уроки. И Вильям оставался один на один с картошкой, фаршем и кастрюлями, но на все это и не жаловался бы, если бы Беата не возвращалась домой такой усталой.

— Не надо, очень тебя прошу, не надо… — в постели Беата снимала его руки со своих плеч, и Вильям тогда проклинал больницу и больничную администрацию, которая совсем не заботилась о штатах, и даже проклинал любовь Беаты к чистоте. Если и случались минуты близости, то они бывали холодными, односторонними и скорее напоминали уплату налогов или квартплату.

Вот почему Вильям все чаще и чаще замечал соблазнительных женщин, это, естественно, иначе и быть не могло.

Андрей Павлович выслушал Вильяма нехотя, он уже начинал сожалеть, что принял на работу этого зануду.