Антология странного рассказа
Шрифт:
«Зачем же так?»
«Вы не согласны на такое общение? Вам трудно будет поднимать те слова, что на полу? Тогда молчите. Говорить буду я. И не говорить буду я. А вы молчите и водите его рукой, чтобы все вышло как следует, по-настоящему! Чтобы нас продали как можно быстрее и по-настоящему! По-настоящему: с очередями, аукционами и любовью! А мы тем временем спрячемся, и нас никто не найдет».
«Никто и никогда», — поставила жирную точку голая женщина, примеряя на себя разные мужские костюмы. Она стала походить на кадры из кинопроб или на статистов в крещенские морозы. Она явно не хотела, чтобы ее рисовали, или чтоб рисовал он, или чтобы все вместе… Она явно чего-то не хотела.
Ангел с цирком на спине заглянул в окно. Голая девчонка подбежала к стеклу: «Покажи мне фокус, ну не жлобься, покажи».
Ангел подлетел к другому окну, затем еще к другому, однако вернулся: «Я не люблю север и не люблю юг, а у вас столько всего», — на этих словах он захлопнул за собой стену соседнего дома. Бац! И не было никакого Ангела.
По комнате проплыли: глаза с ногами и руками, губы с руками и ногами и длинные, длинные волосы, и не было картины. Не было!
Они сидели в холодном доме, не решаясь заглянуть в жизнь друг друга. Она читала книгу. Он пытался своим дыханием согреть воздух внутри окружающих вещей.
Она:
— Рыба остановилась.
Он вздрогнул от неожиданности и взглянул на рядом сидящую.
— Видимо, аквариум закончился, — продолжила она, будто об этом написано в книге.
— Вода замерзла. Вот и все, — подвел черту он и начал расставлять у стены наполненные «теплом» предметы.
Делал он это как-то очень заботливо и даже с волнением, до тех пор, покуда не понял всю нелепость своего занятия.
— На какой странице читаешь? — спросил он.
— На 28-й, а что?
— Да так…
И кто-то незримый смешал все страницы, оставив одну-единственную на прежнем месте.
Она продолжала читать. Он сел, листая свою книгу, но без всякого желания в проеме, между словами, увидеть себя.
«Интересно, почему она заговорила о "ледниковом периоде"?»
Вскоре она отложила чтение.
— Пойду приготовлю яичницу. Тебе тоже?
— Нет, спасибо, — он не любил яичницу.
Она ушла на кухню, а он взял ее книгу и раскрыл на 28-й странице. Там он не нашел ничего, что бы могло навести на мысль о рыбе, которая остановилась.
«Кажется, все меньше и меньше остается возможностей понимать ее».
Он решил прочитать несколько страниц до 28-й, может, разгадка кроется там?
Но она зашла в комнату за сигаретами, и он поменялся в лице. Испугавшись, что его застали за листанием ее «отдушины», спросил:
— Занятное чтиво?
— Не знаю.
— Тогда о чем?
Она встретила его растерянный взгляд и невольно перенесла в самое сердце.
— По-моему, я схожу с ума.
— Что?
— Я сказала, что, по-моему, схожу с ума.
— Все может быть…
Ее взгляд стал нездешним, но только на мгновение.
— Все может быть, — согласилась она:
Он смотрел на нее как бы мимо… Он вообще видел что-то совсем другое (или другую?).
— Все может быть, — повторил он. — И в чем же заключается твое безумие?
Она пожала плечами, и ее плечи покрылись изморозью.
— Тебя раздражает, что я читаю? — спросила она.
— Ты ведь не читаешь, а убегаешь… куда-то…
— Да… да, я хочу бежать, кричать, да, я хочу валяться в пыли этих слов, в пыли твоего пепла!
Он выдернул книгу из ее рук и посмотрел на номер страниц… 28… затем молча вернул.
— Ты похож на своего отца, — мучительно пробормотала она.
— А я думал, что мой отец всегда восхищал тебя, — немного помолчав, сказал он.
— Думал? Я его любила.
«Ничего себе разговорчик, что она хочет этим сказать?»
Он отошел от нее.
— Всем своим поведением твой отец давал понять, что он чужой ЗДЕСЬ. Если ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду.
— Нет, — сказал он. — Не понимаю — и не хочу понимать! А сейчас, извини, у меня подготовка ко сну!
В нем клокотало бешенство. Он неожиданно схватил в охапку подушку, простыню и ушел в гостиную, хлопнув дверью. Там он швырнул все на пол.
— Боже, сколько людей, и все на полу, — будто ему привиделась такая картина, — а нам не хватило места, просто не хватило, и все.
— Что дальше? — входя, спросила она.
— Не знаю… не знаю и боюсь. Боюсь того, что не знаю всего, не знаю всего, что…
В мгновение он стал большой. Его стало как-то вдруг слишком много. Как ему это удалось, «размножиться» — и так быстро? Где он сам, а где его копия? Или он сам и есть копия? Но чья? (Отца?)
— Если тебе со мной так плохо, может мне лучше стать деревом? Времена года внесут в нашу жизнь перемены.
Она вопросительно посмотрела на него, тем самым холодным взглядом, который он встречал в книге:
— У тебя ничего не получится.
— Что не получится?
— Стать деревом не получится, — удивление покинуло ее, — …мне уйти?
— Вот билет, — он запнулся, — в театр.
— Куда?
Она положила книгу, не закрыв, переплетом вверх, именно так, как ее учили не делать.
— Билет… мне… зачем?
Их взгляды скрестились на тонкой бумажке в его руке.
— Давай, кто быстрее его съест, — предложил он. — Я проверял, билет счастливый.
— Разве ты не видишь, что я…
Он замолчал.
— Я хочу стать сумасшедшей, и не перебивай меня, (и вдруг) Я хочу стать настоящей сумасшедшей.
— Ты думаешь, это выход?
— Не мешай мне! — сорвалось с ее губ. — Никогда не мешай мне… тебе так будет лучше, вот увидишь!
— Ты хочешь сказать, будто я не знаю, что для меня лучше?
— Ты не можешь этого знать.
Ее слова прозвучали слишком жестко и отчужденно.
Неожиданно он понял, что потерпел поражение. Ему оставалось либо возражать ей, либо пойти навстречу, сделав вид, что ничего не случилось.
— Ты хочешь, чтобы наши отношения походили на отражение звездного неба в зеркале? — спросил он.
Не поднимая глаз, она сказала каким-то бесцветным голосом, будто слова приходили откуда-то издалека или с той же 28-й страницы:
— Если ты потерял все, даже то, что потерять нельзя, ты все равно спасен.