Чтение онлайн

Удивительно, но несмотря на то, что представление доктора Джеймса Шира мало от того отличалось, пациенты делали выбор между целителями: тот, кто доверял жизнь эликсиру доктора Андервуда, ни во что не ставил средство доктора Шира, а те, кто держал в буфете микстуру доктора Шира, под страхом смерти не отведал бы снадобья доктора Андервуда. Оба лагеря сыпали живыми примерами, когда глоток чудодейственного лекарства буквально из могилы поднял их мужа, бабушку, сына, и кляли дребедень соперничающего доктора, которой только овцам глисты выводить, дай им бог здоровья. Сами целители, по слухам, еще пару лет назад делившие барак в исправительной колонии на юге острова, подливали масла в огонь, не упуская случая обвинить соперника в шарлатанстве, мошенничестве и воровстве знаменитой формулы одновременно. Они колесили по острову, стараясь, чтобы расписание их гастролей не пересекалось, но вот, благодаря случайности и невезению, оказались в одном городе в один день. Взрыва было не избежать.

Стало известно, что соперники согласились встретиться на честной дуэли, оружием в которой будут их холоднокровные питомцы, с единственным условием, выдвинутым доктором Андервудом, требующим применять в бою самых ядовитых змей, вплоть до тигровых. Доктор Шир немедленно согласился с требованием, и, дабы раз и навсегда выяснить, кто из лекарей в самом деле обладает секретной формулой, дуэль была назначена на тот же вечер, открытая для всех любопытствующих.

К назначенному времени зал был полон. Еще до появления докторов зрители разбились на два лагеря, через проход посреди бара настороженно поглядывая друг на друга. Толстый Боб не успевал разливать пиво, выпиваемое в молчании сотней глоток. Миссис Браун разносила тарелки с картошкой. Толстая Шарлотта поскользнулась и растянулась на скользком полу, оголив лодыжки, но и это не отвлекло зрителей от напряженного ожидания. Каждый лагерь не доверял другому, но все обвинения, высказанные снаружи — кто вырывает змеям ядовитые клыки, кто смачивает их молоком, чтобы яд не проникал в кровь, — были оставлены, когда наступило время поединка.

Первым на импровизированной сцене, отделённой от зрителей барьером из полотнищ старых бочек, появился молодой доктор Шир — те, кто ни разу не видели его, вздрогнули, встретившись взглядом с худым, долговязым человеком в черном, похожим на одетый в пальто скелет или на мрачное огородное чучело с подрисованными глазами на белой тарелке лица. Доктор Шир поклонился зрителям и приподнял шляпу, откуда вывалился клубок небольших чёрных змей. Лагерь его сторонников взорвался аплодисментами, заглушенными только криками со стороны поклонников доктора Андервуда, встречающих своего кумира, упитанного человека средних лет с добрыми глазами семейного врача. Доктор Андервуд с видимым презрением отодвинул тростью рептилий и снял пиджак, а затем, к смущению мисс Шарлотт, расстегнул рубашку, откуда вынырнула голова громадной тигровой змеи, за пятнадцать минут убивающей человека. «Она согрелась у меня на груди и готова к встрече с вами», — с улыбкой объявил доктор Андервуд. Доктор Шир не остался в долгу, принявшись выуживать разнообразных змей из карманов своего плаща, а их, как оказалось, было множество — изнутри, снаружи, за воротником, за подкладкой. Змеи ползали по сцене — тигровые, от которых схватывает дыхание и сражает удар, почти двухметровые ковровые, упрямые медноголовые, все самые опасные чудовища, которых можно встретить на земле Тасмании. Кто принёс больше змей, чьи были более ядовитыми — решить, казалось, невозможно. Дуэль, похоже, подходила к ничьей. Но это было только начало.

Доктор Андервуд достал из бумажника пятифунтовую банкноту, крошечная белогубая змея проскочила между его пальцами и быстро присоединилась к своим соплеменницам, и потряс деньгами в воздухе: «Этот человек, что позорит звание лекаря, украл у меня рецепт эликсира, но не сумел воспроизвести правильную формулу. За свои чудовищные преступления обманщик должен быть снова закован в цепи, чтоб он встретил конец дней своих в карцере. Пока наше правосудие, — он выразительно взглянул в сторону быстро краснеющего сержанта Ваттса, — дремлет, я вызываю мошенника на спор: пусть он выложит сюда пять фунтов и попробует найти противоядие от моей красавицы. Только пусть выложит их сейчас, потому что когда моя девочка укусит, времени у него уже не будет». Говоря это, доктор Андервуд осторожно достал из мешка крупную и уже разозлённую тигровую змею.

Оба лагеря загудели, требуя, чтобы доктор Шир принял пари. Но тот вместо банкноты достал еще более крупную бриллиантовоголовую змею и помахал ею перед носом доктора Андервуда. «А что ты, мышьякопийца, скажешь о моей подружке? Небось, сдрейфишь подойти поближе?» При виде змеи соперника доктор Андервуд утратил джентльменский лоск и превратился в каторжника, которым он и был не так давно: «Моя укусит первой, конец тебе, проходимец!» — «В твоей микстуре ничего, кроме йода и нашатыря!» — «Жулик! Свинья!» — «Трус! Лжец и мерзавец!» — «Таракан паршивый!» Они кричали друг на друга, как вдруг доктор Шир взмахнул змеёй как кнутом и набросил её на шею доктора Андервуда. В тот же миг доктор Андервуд копьём швырнул свою змею в лицо противнику. Зал замер. Удары были так внезапны, что ни одна из змей не успела ужалить и, свалившись на пол, уползла от дуэлянтов. Тут уже взорвались зрители, и в зале началась такая драка, что рептилии не рисковали вмешиваться. Спортивное преимущество было на стороне доктора Андервуда: он мутузил доктора Шира хорошо поставленными боксерскими ударами, пока тот, едва уходящий от хуков и размахивающий кулаками как мельница, не перевалился через барьер в толпу, где его, вместе с прыгнувшим за ним следом доктором Андервудом, захватила вакханалия общей битвы. В партере, однако, ход дискуссии переломился — сторонники доктора Шира сумели привести более убедительные аргументы и вскоре выкатились на улицу, торжествуя полную и сокрушительную победу: отныне эликсир молодого доктора Шира был провозглашен единственным стоящим.

Пока мужчины большинством голосов выясняли победителя в споре, миссис Браун, вздохнув, дала знак Шарлотте, и обе дамы, вооружившись вениками, смели змей в мешки и выбросили на помойку.

Посрамлённый доктор Андервуд удалился от дел. А доктор Шир продолжал колесить по острову, обласканный уважением горожан, неспособных отличить ужа от кобры, и уже задумывался о распространении своего бизнеса на континент, когда и произошли события, с которых начинается наше повествование.

Холодным воскресным утром, вскоре после того, как колокол, вспугнув стаю радужных лорикитов, перечеркнувших небесную простыню штрихами изумрудных крыльев, пробил окончание службы, мистер Маккраб уверенным шагом прошествовал сквозь собравшуюся у дверей паба толпу на второй этаж, в номер отеля, где его уже ожидали сержант Ваттс и несчастный, переминающийся с ноги на ногу доктор Шир. «Добрдень, сэр», — вытянулся Ваттс. Несмотря на то, что накануне он был среди самых ярых насмешников, по долгу службы и по просьбе мистера Маккраба он прибыл засвидетельствовать ход эксперимента и лично проследил за выполнением желания мастера Маккраба — оградить его от посторонних, чтобы никто не помешал им осуществить задуманное. Вчера, наравне со всеми жителями города, на сто процентов убеждённый в действенности эликсира, сейчас сержант почему-то чувствовал себя неуверенно, пот, несмотря прохладу зимнего утра, тёк по его багровому лбу, а поросшие рыжим волосом руки то и дело заправляли под ремень выцветшую форменную рубашку. Впрочем, его волнение не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывал доктор Шир, уже не бледный, как в день знаменитой дуэли, но прозрачно-синий, словно покойник: «Дорогой мистер Маккраб, — бросился он навстречу вошедшему, — скажите, что вы передумали. Умоляю вас, не подвергайте себя опасности, даже маленькие тигровые змеи смертельно ядовиты». — «Да что вы говорите! — усмехнулся мистер Маккраб. — И конечно, именно поэтому вы не дадите ей меня цапнуть. Вовсе не потому, что у ваших змей нет зубов, и яд выдохся, если не был обезврежен до того». — «Тигровую змею невозможно нейтрализовать, мистер Маккраб», — выпрямился доктор, обиженный за питомцев. «Тогда приступайте», — мистер Маккраб закатал рукав. «Ну, что же вы, — подстегнул сержант, — делайте ваше дело». Несчастный доктор достал из саквояжа змею и приложил её к руке мистера Маккраба. «О нет, стойте! — он отдернул рептилию, едва поворачивающую сонную голову. — Подождите, я должен измерить вашу температуру». — «Делайте, что считаете нужным, доктор», — в тоне мистера Маккраба слышалась издёвка. «Вы видите, — сказал через несколько минут доктор Шир, — у вас повышенная температура, давайте перенесём наш опыт на другой день». — «Чтобы дать вам возможность сегодня же удрать из города? — сощурился мистер Маккраб. — Приступайте», — и он снова протянул доктору руку. «Может…» — промямлил сержант Ваттс. «Что может? Вы заодно с этим шарлатаном? Я подозревал, что он не может в одиночку обирать людей, полиция его прикрывает!» — «Да вы!.. Да вы у меня заплатите за оскорбление сотрудника полиции! Вы у меня сейчас отправитесь прямо в участок!» — тревога сержанта выплеснулась волной гнева. «Только вместе с этим проходимцем. Посадите нас в одну камеру, когда всё закончится», — приказал мистер Маккраб. Доктор Шир обречённо поднёс змею к его руке. Согревшаяся гадина не стала дожидаться уговоров и вцепилась в тело. «Вот видите», — коротко рассмеялся мистер Маккраб и повалился на крашенный бордовой краской пол. «Виски!» — прошептал он, пытаясь дотянуться до кармана. Сержант Ваттс бросился за флягой, и мистер Маккраб в три сильных глотка опустошил её. «Эликсир», — совершенно белыми губами прошептал доктор Шир, протягивая свою склянку. «Убирайтесь! — умирающий отшвырнул лекарство. — Это всё лишнее». Полицейский, сам не зная, что делает, задул в свисток, и в комнату ворвалась толпа болельщиков во главе с хозяином отеля. Все кричали и предлагали свою помощь, взбудоражив даже кукабарр за окном, отозвавшихся на крики людей издевательским хохотом, как нельзя больше подходившим чудовищному эксперименту. Бедного мистера Маккраба, всё так же отказывающегося от средства доктора Шира, уложили на повозку и по каменистой дороге повезли в госпиталь, по несчастью оказавшийся закрытым в этот праздничный день. Доктор Шир, вмиг ставший никому не интересным, бежал за трясущейся по булыжникам повозкой всю дорогу до коттеджа мистера Маккраба и, пугая несчастного, уже впавшего в бредовое состояние, бился о дверь, запертую друзьями больного, продолжая предлагать своё патентованное средство. «Лишнее, всё это лишнее, — только и повторял мистер Маккраб. Затем почему-то произнёс, — наконец-то, мама», и замолчал, вытянувшись в кровати. Он не приходил в себя до утра и на рассвете новой рабочей недели, которая пройдёт уже без него, скончался.

Доктора Шира арестовали было за убийство, но по показаниям очевидцев, в первую очередь — сержанта Ваттса, засвидетельствовавшего под присягой нежелание доктора осуществлять эксперимент, признали невиновным. Заговорили даже было о том, чтобы считать погибшего самоубийцей, но отец Грей отрезвил паству, прогрохотав с кафедры, что только потому, что несчастный умер как идиот, он не разрешит тревожить его прах, и волнения утихли, как утихла шумиха вокруг змеиного эликсира, ставшего бесполезным в глазах уже всех жителей острова. Отчаявшись продать хоть флакон, доктор Шир пропал с глаз газетчиков и любопытных, как пропали в тумане давно прошедшего все герои нашей истории. Только змеи не узнали о разразившейся человеческой драме и, пока бетонный шаг цивилизации не прогнал их с улиц австралийских городов, продолжали жалить, как жалили.

Стоя на балюстраде городского музея, я смотрела в пустые глаза динозавра. Огромный череп венчал линию шейных позвонков, тянущихся вверх, к балкону, изнутри опоясывавшему второй этаж, так что взгляд ископаемого приходился на уровень человеческих глаз. Это пресмыкающееся шаталось по окрестностям, жрало папортниковые пальмы и с десяти метров плевало на мелкие опасности, копошащиеся под его лапами, а потом вдруг вымерло вместе со всеми своими родственниками, и жадные грызуны растащили его плоть, муравьи подчистили кости, а солнце выбелило остатки. Через миллион лет далёкие потомки тех грызунов, расплодившихся по земле, вернулись и откопали в горячем песке его кости, скрепили их проволочками и выставили на забаву детёнышам. Растопырив сухие лапы и обернув вокруг себя хвост, он, единственный из своих собратьев, скелетами замерших на первом этаже музея, подглядывал на второй этаж эволюции, в логово победивших млекопитающих.

Там выстроились друг другу в затылок чучела теплокровных, от местных коал и кенгуру до невиданных на этой земле горилл и оленей. Огромный белый медведь, вставший на задние лапы, возглавлял строй. Его взгляд, словно в ожидании нового ковчега, устремлялся вперед, но упирался в белый тупик стены в метре от медвежьего носа. Ещё выше, на третьем этаже, висела над головами посетителей музея модель первого самолёта, воспроизводящая то чудовище, что совершило межконтинентальный перелёт и приземлилось в городе лет сто назад. Крылья модели изрядно выцвели, сообщая, что больше на такие подвиги не пойдут. И наконец, на четвертом этаже застыли увековеченные в картоне и цветных фото чучела регбистов в натуральную величину— высшее достижение эволюции на континенте.

Впрочем, возможно, это были и не регбисты, а футболисты, играющие в ту разновидность фути-соккера, где мяч держат в руках и бегают по полю со зверскими выражениями лиц. Не знаю. Ко времени, когда я добралась до верхнего этажа музея, мысли мои были заняты чем угодно, но только не особенностями популярного спорта.

Я вылетела в город до рассвета, первым утренним самолётом, ринувшись на это собеседование, когда уже отчаялась найти работу в Сиднее и была готова мчаться в деревню, в пустыню, в джунгли, лишь бы позвали, лишь бы там нужен был дизайнер с красным российским дипломом и десятилетним опытом работы. Я спешила на назначенную накануне встречу с агентом, но, добравшись до офиса, увидела только откормленное лицо секретарши с вежливым: «Извините, пожалуйста, но место уже занято. Мы не успели Вас предупредить, я вам звонила, но вы, вероятно, выключили телефон». И милая улыбка на коровьем секретарском лице. Эта улыбка бесит меня больше всего. Когда наши люди делают гадость, их лица перекашиваются, они прячут глаза или заводятся в откровенной злобе, они орут на тебя, и ты закипаешь и высказываешься им в ответ и уходишь отчасти удовлетворённый. Здесь они улыбаются, и ты должен выдавливать ответную улыбку: «Да, конечно, я выключила телефон в самолёте, когда летела к вам на собеседование, как мы вчера договаривались». «Вот видите, — густо-бордовые губы секретарши продолжают улыбаться, — вот я до вас и не дозвонилась. А вы в первый раз у нас в городе? Мой вам совет — пройдитесь по молу. Знаете что — возьмите экскурсию, лучше речную, с реки такой красивый вид на новую набережную! А на площади, у музея, идут представления аборигенов, я сама всё собираюсь сходить, но никак не выберусь…» — девушка хлопает толстыми ресницами, она даже завидует моей свободе от обязательств, работы, начальства… Ведь я могу прямо сейчас пойти гулять, прокатиться на пароходике, поглазеть на аборигенские пляски, пока она сидит в офисе и разговаривает со всякими неудачниками. «Всего доброго», — развернулась я, пока ещё могла улыбаться и вежливо разговаривать.

Я действительно зашла в музей, надеясь успокоиться и скоротать время до вечера, до обратного самолёта — вход в святыню естественной истории был открыт для всех, за исключением холодного уличного ветра. И вот, как разведчик из старого советского фильма, я брожу по полупустому музею среди чучел и скелетов. Кроме меня, по залам гуляют, заглядывая в брошюрки, пара ребят в шортах и с рюкзачками и мамаша со стайкой белобрысых детей. Их было человек шесть или семь, бегающих вокруг и галдящих у экспонатов, и ещё два разновозрастных младенца мирно посапывали в общей коляске— годовалый сзади, двухлетний спереди. За малышней, занимающей пространство залов по типу активного газа — всё, сразу и целиком, я не сразу обратила внимание на элегантную даму в возрасте. Дама была несколько полновата, но держалась очень прямо и только качала головой в редких кудряшках, когда очередной резвящийся младенец налетал на неё. Тогда она понимающе улыбалась мне с другой стороны чучела и, делая вид, что не замечает голосящих детей, подносила к глазам лорнет, чтобы прочитать таблички, рассказывающие о прежней жизни экспонатов.