Чтение онлайн

— Конечно нет, Либон. Самое большее, на что я соглашусь, — это не ловить его. Если бы я охотился за ним, то исколошматил бы его. Скажи ему, что бесплатное зерно он может оставить себе, но я хочу, чтобы он продал зерно для моих легионов по обычной оптовой цене — пять сестерциев за модий, и ни драхмой больше.

— Это невыгодная сделка.

— Ставить условия могу я, а не Секст Помпей.

«И какую роль в этом упрямстве играет тот факт, что теперь у него мать на шее? — думал Либон. — Я говорил Сексту, что это нехорошая идея, но он не слушал».

В комнату вошел Деллий под руку еще с одним подхалимом, Сентием Сатурнином.

— Взгляни, кто приехал с Либоном из Агригента! — радостно крикнул Деллий. — Антоний, у тебя еще осталось то хиосское красное?

— Тьфу! — плюнул в сердцах Антоний. — Где Планк?

— Здесь я, Антоний! — откликнулся Планк, подходя, чтобы обнять Либона и Сентия Сатурнина. — Здорово, правда?

«Очень здорово, — кисло подумал Антоний. — Четыре порции сиропа».

Марш его армии к Адриатическому побережью Македонии начался просто как демонстрация с целью напугать Октавиана. Отказавшись от мысли воевать с парфянами, пока не повысится его доход, Антоний сначала хотел оставить свои легионы в Эфесе, но визит в Эфес изменил его намерение. Каниний был слишком слаб и неспособен контролировать столько старших легатов, если рядом не будет Антония. Кроме того, идея напугать Октавиана была слишком заманчивой, и противостоять ей он не мог. Все были того мнения, что вот-вот разразится война между двумя триумвирами. Но Антоний оказался перед дилеммой. Не покончить ли с Октавианом прямо сейчас? Эта кампания будет дешевой, и у него имелось достаточно транспорта для перевозки легионов по морю до родной территории, где он мог взять легионы у Октавиана и пополнить ими свои, а еще забрать у Поллиона и Вентидия их четырнадцать легионов! И еще десять в случае поражения Октавиана. А все, что он найдет в казначействе, пойдет в его военную казну.

И все-таки Антоний колебался… Когда выяснилось, что совет Либона о Юлии Антонии оказался правильным, и она исчезла с его горизонта, Антоний немного расслабился. Его афинское ложе было удобным, а что касается армии в Аполлонии… Время покажет, что ему делать. Он не подумал, что, откладывая это решение, он возвещал всему миру, что у него нет никакого решения относительно своих будущих действий.

Она выглядела такой старой и усталой, его любимая госпожа Рома. С вершины холма Велия Октавиан видел Римский Форум и дальше — Капитолийский холм. Если бы он посмотрел в другую сторону, то увидел бы Церолитное болото, тянувшееся вдоль Священной дороги до Сервиевой стены.

Октавиан любил Рим со страстью, несвойственной его натуре, склонной к холодности и отстраненности. Он считал, что богиня Рома не имела соперника на всем земном шаре. Как он ненавидел, когда кто-нибудь говорил, что Афины затмевают Рим, как солнце затмевает луну, что Пергам на своих высотах намного красивее, что по сравнению с Александрией Рим выглядит как галльская крепость! Есть ли его вина в том, что храмы пришли в упадок, государственные здания покрылись копотью, площади и сады заброшены? Нет, вина лежит на правителях города, ибо они больше заботятся о своих репутациях, чем о городе, который сделал их. Рим заслуживает лучшей участи, и если это будет зависеть от Октавиана, его участь будет лучшей. Конечно, были исключения: великолепная базилика Юлия, которую построил Цезарь, — шедевр, служивший ему форумом; базилика Эмилия, табуларий Суллы. Но даже на Капитолии такие храмы, как храм Юноны Монеты, очень нуждались в свежей краске. От яиц и дельфинов Большого цирка до алтарей и фонтанов на перекрестках, бедная богиня Рома, потрепанная дама на закате.

«Если бы у нас была хоть десятая часть тех денег, что римляне тратят на войну друг с другом, Риму не было бы равных по красоте, — думал Октавиан. — Куда уходят все эти деньги?» Этот вопрос он часто задавал себе, и ответ мог дать только предположительный. Деньги шли в кошельки солдат, которые либо потратят их на бесполезные вещи, либо будут копить, а еще в кошельки производителей и торговцев, которым выгодны войны, и в кошельки тех самых людей, что развязывают эти войны.

«Но если последнее верно, — удивлялся Октавиан, — почему у меня нет никакой выгоды?

Взять хоть Марка Антония. Он украл сотни миллионов, большую часть которых потратил на поддержание своего гедонистического образа жизни, а не на уплату легионам. А сколько миллионов он передал своим так называемым друзьям, чтобы выглядеть великодушным человеком? Да, я тоже украл — я взял военную казну Цезаря. Если бы я этого не сделал, сегодня я был бы уже мертв. Но в отличие от Антония я никогда не брошу денег на ветер. То, что я трачу из моего спрятанного клада, идет, надеюсь, на благое дело, поскольку я плачу моей армии агентов. Мне не выжить без моих агентов.

Трагедия в том, что ни сестерция из тех денег я не смею потратить на сам Рим. Большая часть денег идет на большие премии легионам. Эта бездонная яма, вероятно, имеет лишь одно ценное качество: она более равномерно распределяет личное богатство, чем в старые времена, когда плутократов можно было сосчитать по пальцам на обеих руках, а солдаты не имели достаточного дохода, чтобы принадлежать даже к пятому классу. Теперь положение изменилось».

Форум вдруг расплылся перед ним — на глазах выступили слезы. «Цезарь, о Цезарь! Как многому еще я мог бы научиться у тебя, если бы ты был жив! Это Антоний дал им возможность убить тебя — он был частью заговора, я нутром чувствую. Полагая, что он наследник Цезаря, и отчаянно нуждаясь в его огромном состоянии, он не устоял против уговоров Требония и Децима Брута. Другой Брут и Кассий были пешками, их привлекли просто для солидности заговора. Как многие до него, Антоний жаждет быть Первым человеком в Риме. Если бы не было здесь меня, был бы он. Но я здесь, и он боится, что я возьму себе этот титул, как взял имя Цезаря и деньги Цезаря. И он прав, что боится. Бог Цезарь — Divus Julius — на моей стороне. Если Риму суждено процветать, я обязан выиграть эту борьбу! Но я поклялся никогда не воевать против Антония, и я сдержу клятву».

Легкий бриз шевелил его густые волосы цвета блестящего золота. Сначала люди узнавали волосы и только потом их обладателя. Обычно они смотрели на него сердито. На триумвира, присутствующего в Риме, падала вина за трудные времена — дорогой хлеб, однообразие других продуктов питания, высокие ренты, пустые кошельки. Но на каждый злобный взгляд он отвечал улыбкой Цезаря, и это средство было таким мощным, что в ответ люди тоже начинали улыбаться.

В отличие от Антония, который даже в Риме любил появляться на улицах в доспехах, Октавиан всегда носил тогу с пурпурной каймой. В тоге он был невысокого роста, изящный, элегантный. Дни, когда он носил ботинки на толстой подошве, чтобы казаться выше, ушли в прошлое. Рим теперь знал его как бесспорного наследника Цезаря, и многие звали его так, как он назвал себя, — Divi Filius, сын бога. Даже при всей его непопулярности это оставалось его большим преимуществом. Мужчины могли сердито смотреть на него и ворчать, но мамы и бабушки ворковали и захлебывались от восторга. Октавиан был слишком умным политиком, чтобы не принимать в расчет влияние мам и бабушек.

От холма Велия он прошел через покрытые лишайником Древние колонны Мугонских ворот и спустился с Палатинского холма по его менее фешенебельной стороне. Его дом когда-то принадлежал известному адвокату Квинту Гортензию Горталу, сопернику Цицерона в суде. Антоний обвинил его сына в смерти своего брата Гая и записал его в проскрипции. Но для молодого Гортензия это не имело значения, поскольку его уже убили в Македонии, а тело бросили на памятник Гаю Антонию. Как и большинство римлян, Октавиан хорошо знал, что Гай Антоний был настолько некомпетентен, что его кончина положительно стала божьим благодеянием.

Дом Гортензия был очень большой и роскошный, хотя по размерам ему было далеко до дворца Помпея Великого на Каринах. Тот дворец захватил Антоний. Когда Цезарь узнал об этом, он заставил своего кузена заплатить за него. После смерти Цезаря выплаты прекратились. Но Октавиан не хотел иметь нарочито показной дом, претендующий на звание дворца. Ему было достаточно такого дома, который мог быть и конторой, и жилищем. Дом Гортензия достался ему на проскрипционном аукционе за два миллиона сестерциев — часть его реальной стоимости. Такие вещи нередко случались на проскрипционных аукционах, где одновременно продавалось много имущества граждан первого класса.