Антропологическая поэтика С. А. Есенина. Авторский жизнетекст на перекрестье культурных традиций
Шрифт:
Сестра Е. А. Есенина вспоминала:
Однажды у нас шел разговор о колдунах. Разговор зашел потому, что бабы стали бояться ходить рано утром доить коров, так как около большой часовни каждое утро бегает колдун во всем белом.
– Это интересно, – сказал Сергей, – сегодня же всю ночь просижу у часовни, ну и намну бока, если кого поймаю.
– Что ты, в уме! – перепугалась мать. – Ты еще не пуганый! Рази можно связываться с нечистой силой. Избавь Боже. Мне довелось видеть раз и спаси Господи еще встретить.
– Расскажи, где ты видела колдунов? – попросил Сергей.
– Видела, – начала мать. – Я видела вместе с бабами, тоже к коровам шли. Только спустились с горы, а она тут и есть, во всем белом скачет на нас. Мы оторопели, стоим, ни взад ни вперед; глядим, с Мочалиной горы тоже бабы идут. Мы кричать, они к нам бегут, ну мы осмелели, бросили ведры да за ней. Она от нас, а мы с шестами за ней, догнали ее до реки, а она там и скрылась в утреннем тумане.
Вечером Сергей пошел к часовне. Мать упросила его взять с собой большой колбасный нож, на всякий случай. На рассвете Сергей вернулся домой, бабы-коровницы разбудили его у часовни, так он и проспал всех колдунов. [738]
Есенин проспал встречу с необыкновенным противником, как герой волшебной сказки.
Как видно из этого воспоминания, отклик Есенина на быличку и его дальнейшие действия были типичными для сельских жителей: ведь аналогично поступала даже его мать и другие женщины (а не смельчаки-мужчины!). По впечатлениям собственных наблюдений и россказней односельчан, переплетая их с мифологическими представлениями о людях-оборотнях, вычитанными в монографиях ученых-мифологов, Есенин создал стихотворение «Колдунья» (IV, 117 – 1915).
Образ Руси в одноименном стихотворении 1914 г. включает в свое поэтическое пространство скопище мифологических персонажей как характерное свойство родины: «И стоят за дубровными сетками, // Словно нечисть лесная , пеньки. // Запугала нас сила нечистая , // Что ни прорубь – везде колдуны » (II, 17). В более позднем периоде творчества Есенина возникают абстрактные и одновременно персонифицированные образы всеобъемлющего хаоса, немотивированного зла и беспричинного страха, всепоглощающего ужаса, которые сродни персонажам быличек , а может быть, даже заимствованы оттуда: «Если этот месяц // Друг их черной силы » (II, 70 – «Небесный барабанщик», 1918); «Бродит черная жуть по холмам» (I, 154 – «Хулиган», 1919); «Так испуганно в снежную выбель // Заметалась звенящая жуть … // Здравствуй ты, моя черная гибель , // Я навстречу к тебе выхожу!» (I, 157 – «Мир таинственный, мир мой древний…», 1921). Однако поэт готов сразиться даже с таким непонятным и бесформенным противником.
Вопрос о наличии подобных неопредмеченных сверхъестественных героев в фольклоре остается непроясненным, неизученным, хотя наблюдается известное родство с такими персонажами, как устно-поэтические Лихо Одноглазое и Смерть , рязанские свадебные прогонятка и пужáва (см. также ниже о «вЕхоре»), а также древнерусское книжное Горе-Злочастие и т. п. Каждый подобный персонаж – это опредмеченное действие, персонифицированная акциональность, имеющая отдельные портретные признаки, по которым и идентифицируется, например, « прогонятка в вывороченной шубе» [739] – сваха со стороны невесты, встречающая жениха со свадебным поездом и едущая в одной повозке с невестой в церковь, сопровождающая ее и оберегающая, всячески помогающая ей; «“ пужава ” с хмелем – баба, одетая в шубу, овчиной вверх» [740] – женщина со стороны жениха, родственница или даже свекровь, встречающая на пороге дома молодых, приехавших от венчания. Общность есенинских персонажей типа черной силы, черной жути, черной гибели, звенящей жути с фольклорными персонами типа нежить болотная и прочих (см. приведенные выше) наблюдается также в их зловещей неопределенности и вызывании ужаса как цели существовании.
Поэт с детства знал, что иногда события мифологических рассказов инсценируются храбрыми людьми, превращаясь в фарсовые сценки. Таким образом повел себя один деревенский парень, о котором рассказала Е. А. Есенина брату и чей поступок заслужил его одобрение. По воспоминаниям Е. А. Есениной, «по селу прошел слух, что к кому-то летает огненный змей» и еще «к Авдотье-то летал почти целый год», ее соседка тетка Агафья «встала на двор, только собралась выходить из избы-то, как вдруг все окна осветились; она к окну и видит, что у них в проулке он весь искрами рассыпался». [741] И вот при ночном караулении яблок в барском саду, над которым был замечен змей, разыгралась пародия на быличку: «“Петухи-то кукарекали, ай нет?” – спросил Семкин товарищ. – “Рано еще”, – сказал Семка, и они продолжали спокойно лежать у костра на рваной дерюге. Вдруг петухи запели. Семкин товарищ поднялся, надел рукавицы и вытащил из костра горевшую головню. Повертев ее над головой, он закинул ее высоко в небо. Головня взвилась, падая, она ударялась о верхушки яблонь и рассыпалась искрами. “Видела? – обратилась ко мне Нюшка. – Вот тебе змей огненный”. – “А вы – ни гугу, – погрозил кулаком Семка, – мы хоть теперь уснем, а то бабы как чуть, так в сад лезут”». [742] При сообщении сестры об инсценированном Огненном змее «Сергей хохотал до слез: “Вот молодцы, додумались, и караулить не надо”». [743]
Ругательная лексика как наступательный прием
В сугубо мужском обществе Есенин ощущал себя не «простым смертным», но становился вожаком; и на пути к лидерству применял тайные словесные приемы, в том числе фольклорные произведения обсценного характера и узкоспециального назначения, использовал инвективы. Знание «закрытого» ругательного текста служило доказательством «избранности» героя-мужчины, его «посвященности» в мужские тайны, являлось знаком уже состоявшегося принятия в общество избранных, отличало от неофитов.
Свидетельство о знании Есениным фольклорных произведений специфического мужского репертуара привел художник Ю. П. Анненков: «Виртуозной скороговоркой Есенин выругивал без запинок “Малый матерный загиб” Петра Великого (37 слов), с его диковинным “ежом косматым, против шерсти волосатым”, и “Большой загиб”, состоящий из двухсот шестидесяти слов. Малый загиб я, кажется, могу еще восстановить. Большой загиб, кроме Есенина, знал только мой друг, “советский граф” и специалист по Петру Великому, Алексей Толстой». [744] Есенин был знаком с А. Н. Толстым (тот оставил свои воспоминания о поэте и еще при его жизни откликался в печати). Может быть, «большой загиб» Есенин узнал от своего друга А. Б. Мариенгофа, который писал в «Моем веке, моих друзьях и подругах» (1960) о военном лете 1914 г.: «К счастью, я уже знал назубок самый большой матросский “загиб” и со смаком пустил его в дело». [745]
Интересно, что в Интернете на сайте «Ruthenia» (2001) возникла переписка среди студентов по поводу «большого» и «малого Петровского загиба» с привлечением данных об известных писателях, а поводом послужили сведения Ю. П. Анненкова о Есенине. В результате была приведена другая вариация «малого загиба» – с перечислением матери, бабки и деда – со слов профессора КГУ Р. А. Черкасова, утверждавшего, что «большой загиб» знал Юрий Нагибин и один раз отпугнул им в Нью-Йорке негра с ножом. [746]
В. В. Маяковский в стихотворении «Сергею Есенину» (1926) обращался к погибшему поэту: «Вы ж такое загибать умели, // что другой на свете не умел». [747] Н. А. Клюев в «Плаче о Сергее Есенине» (1926) назвал поэта – «матюжник милый». [748] Сам Есенин давал ироническую оценку своей известности как «ругателя»: «Мое имя наводит ужас // Как заборная, громкая брань» (I, 197 – «Ты прохладой меня не мучай…», 1923).
Обсценная лексика применялась Есениным и по иному назначению: как средство крайне неодобрительной оценки поведения товарища, другого мужчины; как вынужденное и последнее предупреждение перед развертыванием драки, как сигнал к нападению на противника. В. И. Эрлих приводит характерный эпизод: «Саженный дядя лупит лошадь кнутовищем по морде. Есенин, белый от злости, кроет его по всем матерям и грозит тростью». [749]
Обычная деревенская ругательная лексика, зачастую оправленная в пословицы, поговорки и образные выражения пословичного типа, широко использовалась Есениным в его эмоциональных беседах с друзьями. В. И. Эрлих вспомнил несколько таких нарративных образчиков: «Хочешь добрый совет получить? Ищи родину! Найдешь – пан! Не найдешь – все псу под хвост пойдет!»; «Все они думают так: вот рифма, вот – размер, вот – образ, и дело в шляпе. Мастер. Черта лысого – мастер. Этому и кобылу научить можно! Помнишь “Пугачева”? Рифмы какие, а? Все в нитку!»; «Заладила сорока Якова!». [750]
В. Ф. Наседкин привел еще один есенинский пример: «…прет черт знает как» [751] (о стихах). Сравните те же образы в есенинской поэзии: «А когда ночью светит месяц, // Когда светит… черт знает как!» (I, 167 – «Да! Теперь решено. Без возврата…», 1922); «Иди к чертям» (I, 172 – «Сыпь, гармоника! Скука… Скука…», 1923); «Но коль черти в душе гнездились – // Значит, ангелы жили в ней» (I, 186 – «Мне осталась одна забава…», 1923). В крестьянском сознании ругательство «черным словом», то есть упоминание черта, приравнивалась к ругани «по матушке» и считалось последним делом. [752] Однако в творчестве и жизни Есенина образ черта воспринимался как полноправный персонаж сказок, легенд и быличек, в какой-то степени отражавший народное восприятие догматического православия.
Е. А. Есенина подметила, что Есенин знал ругательную лексику с детства, слышал из уст матери типичные выражения с персонажами мифологической прозы: «Ох, чтоб тебя вихор поднял! – вздыхала мать». [753] Это же выражение до сих пор активно используют в своей речи старожилы с. Константиново: « Вихор вас подыми!». [754] В с. Рождество Лесное Рязанского р-на и обл. в 1990-е годы также бытовала подобная фраза: «ВЕхор их не знает!». [755] В «Ключах Марии» (1918) Есенин использовал символику вихря – как реального, так и мифологического, отвечающего его личным особенностям мировосприятия: «Жизнь наша бежит вихревым ураганом , мы не боимся их преград, ибо вихрь , затаенный в самой природе, тоже задвигался нашим глазам» (V, 212).