Антропология экстремальных групп: Доминантные отношения среди военнослужащих срочной службы Российской Армии
Шрифт:
Как видно из ее повествования, судебные органы руководствуются формальной стороной вопроса, ориентируясь на «судебную практику», которая, рассматривая отношение «личность — система», de facto руководствуется презумпцией виновности личности и даже не предполагает возможность преступности самой системы. Отдельные представители командования дисциплинарных батальонов, с которыми нам удалось побеседовать (по этическим соображениям я не называю фамилий, должностей и прочих координат), также не видят проблемы в совместном содержании объектов и субъектов неуставного насилия, равно как и в самом существовании категории опущенных:
— И что, у вас все вместе — и преступники, и беглецы?
— Во-первых, беглецы тоже преступники. Почему они должны бегать, а кто-то за них служить? Во-вторых, у нас все сидят вместе, и я считаю это правильным.
— То есть все, кто сидит, находится в одинаковом положении? Все в равной мере работают? А какая иерархия у вас в дисбате: дедовщина, или как в тюрьме?
— А у нас нет неуставных отношений. Все одинаковые, все осознали свою вину и все исправляются.
— Извините. Я хотел спросить, кто в дисбате чистит туалеты?
— Как кто?! Пидоры чистят.
— ???????
— А что? Пидоры нужны. Они порядок наводят. Этих же скотов не заставишь. А так — везде порядок! Ведь чисто же?…И вообще, вот Вы наверное подумаете, что это неправильно, а я считаю, что эти… ну, опущенные, самые опасные. Они на воле совершают самые жестокие преступления. Потому что озлобленные. <…>
Подобной точки зрения придерживаются и некоторые заключенные:
— А туда, в опущенные, попадают какие люди? За что они в дисбате?
— Палевом здесь становится тот, кто в своей части был чмом, кто сюда за это и попал.
— Нет, серьезно! Они только о себе думают. Убегают они из части, а ведь не думают, что пацанам потом неделю не спать, его ловить. Вот я, например, здесь сейчас стою, за забором ведь. И что бы мне не убежать? Раз плюнуть. Вот она, свобода! А я не бегу, почему? Не потому, что боюсь, что поймают. Не поймают! А потому, что знаю, что пацанов из-за меня по тревоге подымут.
— Убегают они почему? Им, видите ли, тяжело! А кому не тяжело? Все через это прошли.
— А вы сюда за что попали?
— Мы-то? За грабеж. Гражданского одного ограбили, когда в отпуске были. А он, сука, в суд подал. Не хорошо это, конечно, грабить. Да ничего, жизнь она же учит. Вот это мне урок на всю жизнь. Без него, наверное, еще чего серьезнее бы натворил. Но зато я из части не убегал.
— Раз ты здесь за грабеж, ты к какой группе относишься, к блоти?
— Нет, мы здесь все мужики.
— А чтобы попасть в блоть, по какой статье нужно проходить?
— Не в статье дело. И вообще-то об этом вот так, на улице, не говорят. Ты уж извини.
— Понятно. А как на положение в дисбате влияет то, сколько ты прослужил вообще?
— Никак не влияет, здесь все совсем по-другому. Главное это вовремя понять. Здесь все зависит не от того, сколько ты прослужил, а от того, что ты за человек. Конечно, это многим не понятно. Бывает, придет та-а-а-кой кру-у-у-той дембель! И ему не понятно, почему он, крутой дембель, должен слушаться, например, меня, маленького и чахлого, и мыть пол. Ему объясняют, что здесь другие порядки. Если поймет, тогда с ним будет все нормально.
Как следует из разговоров с командованием дисциплинарных батальонов, с заключенными и правозащитниками, для солдата, попавшего в ситуацию, грозящую ему физическим и/или моральным уничтожением, нет иного выхода, кроме обращения в правозащитные организации и освещения своих проблем в самой широкой аудитории.
Источниками доминантных отношений в дисциплинарных батальонах являются, во-первых, уголовные традиции, поскольку большинство заключенных солдат проходят через общие следственные изоляторы, в которых расширяют свои навыки выживания в экстремальных группах. Во-вторых, на уголовные нравы накладываются рефлексы дедовщины. В-третьих, неуставное насилие питает официальная «судебная практика», смешивая тех, кто творил насилие, с теми, кто нарушил устав, от насилия спасаясь. При этом совершенно ясно, что доминантные позиции в дисбатах занимают наиболее агрессивные лица, осужденные за преступления против личности, тогда как вынужденные дезертиры займут низшие этажи социальной иерархии.
Как мы видим, основной заботой судебной практики является не восстановление справедливости по отношению к конкретной личности, а воспроизводство самой себя.
«Армейский ландшафт» — «местность» крайне «пересеченная», неоднородная, на которой по-разному раскрываются возможности человека и общества. В целом прослеживается такая тенденция: чем более специализировано подразделение и чем более рационализирован его быт и трудовой процесс, и чем шире поле самовыражения личности, тем более здоровые отношения складываются на данном участке армейского «ландшафта». И тем меньше он напоминает унылый пейзаж экстремальных групп, тем слабее потребность оживлять его манипуляциями с вещами и телами в попытке освоить это казенное пространство и ускользающее от измерения время.
ТРУД И ТЕНЕВАЯ ЭКОНОМИКА В АРМИИ
Труд
Труд в армии является не столько средством жизнеобеспечения и поддержания боеготовности, сколько средством социального контроля, т. е. репрессивным институтом. Репрессивное значение армейскому труду придает заложенный в нем принцип абсурда. Данное положение отражено в армейском фольклоре: «В армии все круглое носят, все квадратное катают» и т. п.
Разумеется, труд в армии бывает как рациональный, так и иррациональный. Причем первый имеет тенденцию превращаться во второй. Сам фактор иррациональности труда используется как средство поддержания доминантной социальной структуры, запечатленное фразеологизмами типа «драить очко» (чистка унитазов) или «упал на взлётку» (мытье пола в коридоре). Рациональный же труд — это рутинная работа по жизнеобеспечению воинских формирований, поглощающая время службы и усилия военнослужащих, но не имеющая ничего общего с военным искусством, ради которого человек формально находится в армии. Это пресловутые покраски тумбочек, строительство казарм и коровников, работа в приусадебных хозяйствах, постоянный уход за всеми без исключения поверхностями в казармах (стен, мебели, полов, потолков) и т. д. и т. п. В целом этот вид труда рационально оправдан, хотя постоянно используется в качестве средства социального контроля (пресловутое «занять личный состав»).
Существование солдата, занимающегося преимущественно хозяйственной рутиной, становится иррациональным, поскольку не понятно, для чего он служит в армии: для обеспечения безопасности государства или для хозяйственного обеспечения самой армии? Мысли и переживания по этому поводу неоднократно высказывали наши информанты.
Ни репрессивный, ни рациональный труд здесь не соответствует потребности личности в самореализации. Другое дело — труд «внеуставной», для которого командиры привлекают солдат, используя вполне конкретные стимулы. Почему-то считается, что труд солдата, выполняющего рутинную работу на плацу, никак не должен стимулироваться, а труд работающего на благо конкретного частного лица должен поощряться (даже если это поощрение не в виде материального эквивалента, а в виде поблажек на службе). Видимо, так считается потому, что первый вид труда представляется как бы правильным и официальным, имеющим воспитательную функцию, а второй — неправильным и неофициальным, так как обусловлен персональной заинтересованностью начальника.
Поскольку никакой труд сам по себе не воспитывает, а воспитывает только та деятельность, которая имеет для человека смысл,{42} становится ясно, какой из двух видов труда воспитывает на самом деле — официальный репрессивный или теневой стимулированный.
«Работа может быть безразлична человеку <…> такая работа не только не воспитывает, а является суррогатом, приводит к очень вредным последствиям».{43}
Фольклорный пласт сознания чутко реагирует на негативные аспекты реальности. Анекдоты-былины про подметание плаца ломом и покраску жухлой травы зеленой краской давно переросли границы жанра и превратились в национальные афоризмы. По сути, в фольклоризации реальности проявляет себя один из фундаментальных принципов культуры адаптации сознания к реальности путем выведения ее образа в семиотической перспективе. Посредством фольклора, тем более юмористического, сознание дистанцируется от всего дискомфортного на расстояние семиотической проекции. Преобразование реальности в художественный текст делает ее не страшной, «комфортной».
Репрессивный труд, естественно, не может формировать у человека позитивные мотивации. Поскольку труд целиком направлен на механистическое оформление пространства, то подавление личности начинается с самой пространственной геометрии. Эстетика каразмы и этика труда сливаются в единой нерасчлененности репрессивного акта.
«Грязи и произволу в отношении людей видимым образом противостоят чистота и порядок в отношении вещей. Поверхности, которые окрашены, побелены, покрыты плиткой или пленкой, выровнены по приказу непосредственного начальства и его вкусу, подлежат непрерывному уходу. Уборка имеет характер ритуала и репрессии разом. Уборка есть не действие в свете ценности универсальной чистоты, но соображение „местных“ норм и специально выдуманных правил. Скажем, в одной часть от моющих (а это всегда „молодые“) требуют: мыльная пена должна быть по колено. В других наоборот, мыть в порядке наказания заставляют мылом, которое специально сварено, чтобы не мылилось. Не менее тягостным является поддержание красоты. Одним из самых распространенных является ритуал заправки кровати: одеяла, полоски на них, угол простыни и многие другие элементы выравниваются по нитке, выставляются строго параллельно или строго перпендикулярно. Этот порядок и есть казарменная красота. Такова общая эстетика казармы. Но в конкретных случаях ритуал включает такие невообразимые детали, как расчесывание ворса на шерстяных одеялах в определенном направлении и такие экзотические технологии, как выравнивание складки на одеяле с помощью табуретки и тапочка. Здесь в самом деле налицо определенные принципы пространственной, пластической организации объектов. Словом, есть немало оснований, чтобы повторять — да, в казарме есть своя эстетика, есть своя красота в строе, шеренге и т. д. и т. п. <….> Но не забудем кардинальное отличие казарменной красоты от обычной. Последняя есть ценность, и притом универсальная, а казарменный порядок есть норма, и притом частная. То, что это так, подтверждается репрессией, наказывающей отступление от данной, придуманной в данной части декоративной формы. Более того, для первогодков обсуждаемая красота (как и чистота) оборачивается наказанием, издевательством. Солдатский фольклор отражает это так:
— Возьми лом и подмети плац!
— Зачем лом, метлой же лучше мести!
— Мне не надо, чтобы ты подмел, надо, чтобы ты помучился.
В уникальном документальном фильме „ДМБ-91“, снятом в рядовой казарме, можно видеть, как молодых заставляют натирать до блеска натертый пол. Уборка по ночам, многократное перемывание одних и тех же мест превращает труд по уборке в пытку и каторгу. Разумеется, тем самым достигается деструкция „гражданского“ или „рационального“ представления о чистоте».{44}
Однако понятие «абсурд» следует применять по отношению к армии лишь как условное. Что кажется абсурдным гражданскому лицу, имеет принципиальное значение для конституирования всего армейского организма. Абсурд, или как его называют в фольклоре «армейский маразм», является инструментом конструирования социальной системы экстремальных групп.
<…> На зарядку после подъема нас не выгнали. Вместо этого мы убирали снег. Снега выпало громадное количество. На плацу, на крышах, на деревьях лежал тридцатисантиметровый слой «ваты». Было не холодно. Снег был мокрым и тяжелым. Вместо лопат нам выдали фанерки, картонки и доски. Счастливчики получили четыре штыковых лопаты. Наш сержант выругался: «Вот чмошные фанерки, такими только и работать!»
— А что, разве в части нет снегоуборочной машины, — кто-то спросил из темноты.
— Брата-а-ан! — протянул насмешливо Феликсов, вытянув губы. — Какая машина! Обычных лопат-то…
Вот мы и гребли эту мокроту полками, стендами и дверцами от шкафов. Ноги скользили, тонюсенькие фанерки ломались, а доски набухали и становились неподъемными. Да, еще, ну что такое кирзовые сапоги?! Через час они были уже вдрызг мокрые. Технология уборки была крайне проста и примитивна. Разбегаешься, толкаешь перед собой доску и врезаешься в кучу снега, пролетаешь несколько метров вперед, и доска натыкается на трещину в асфальте, и ты летишь в сугроб.
Вот сегодня, например, убирали снег. Капитан нам говорил: «Такого не было 50 лет, в Самарканде объявлено стихийное бедствие!» А нам-то от этого не легче. Портянки мокрые, снег гребем тяжелыми плитами ДСП и хрупкой фанеркой. Одно и то же место в день убираем по три раза. Ну, какое там удовольствие, был бы хоть инструмент хороший. Я все вспоминаю, как я чистил дорожки у Федоровых на даче! <…>