Антропология революции
Шрифт:
Я далек от утверждения, что программа Лапласа была навеяна политическими событиями во Франции на рубеже XVIII–XIX столетий. Но вместе с тем некий резонанс, некую конгруэнтность между имперским проектом Наполеона и «экспансионистской» идеологией проекта Лапласа — подчинить единому закону все астрономические, физические и химические явления — заметить можно, хотя последний, разумеется, не делал на этот счет прямых заявлений. То, что политические реалии оказали на французского ученого определенное влияние, нашло выражение в используемой им терминологии. Выбор (как и создание) научных терминов, а также стиль и фразеология научных работ далеко не всегда определяются исключительно внутринаучными факторами, обстоятельствами и личностными характеристиками ученого: нередко терминологический выбор детерминируется социально-политическим фоном и контекстом [168] . Кроме того, следует иметь в виду, что Лаплас, будучи человеком осторожным и сдержанным, старался избегать многословных политических заявлений, ограничиваясь строго дозированной и точно направленной лестью в адрес властей. Именно поэтому его терминологический выбор (своего рода «проговорки») заслуживают особого внимания.
168
Riskin J. Rival Idioms for a Revolutionized Science and a Republican Citizenry // Isis. 1998. Vol. 89. № 2. P. 203–232.
Действительно, амбиции Лапласа проявились уже в самом названии его трактата, в котором фигурирует выражение syst`eme du monde, неожиданность появления которого особенно ясно видна на фоне тенденции — хотя и не всеохватной, но характерной для французской науки века Просвещения — избегать «духа систем (esprit de syst`eme)», к чему, в частности, призывал Бюффон.
Но наиболее поразительный пример — это термин, который Лаплас использовал для выражения самой сути своей исследовательской программы: в третьем издании «Exposition du Syst`eme du Monde» (1808 год: Наполеон уже четыре года как император Франции, одержавший к этому времени победу при Аустерлице, завоевавший Пруссию, подписавший Тильзитский мир с Россией) Лаплас завершает изложение своего грандиозного замысла фразой, которая в предыдущих изданиях 1796 и 1799 годов отсутствовала: «…материя подчиняется империи сил притяжения различной природы (ainsi la mati`ere est soumise `a l’empire des forces attractives de nature diff'erente)» [169] , — и далее высказывает намерение создать в будущем «математическую теорию всех действующих в природе сил притяжения» [170] . Более того, термин «империя» появляется в «Exposition du Syst`eme du Monde» еще один раз: Лаплас пишет, что «Декарт разрушил империю Аристотеля» [171] . Это говорит о том, что понятие интеллектуальной империи было для Лапласа очень важным.
169
«Таким образом, материя подчиняется империи сил притяжения различной природы» (Laplace P. S. Exposition du Syst`eme du Monde. 3me 'edition, revue etaugmentee par l’auteur: En 2 tt. in 1. Paris: Chez Courcier, 1808. P. 296). В русском переводе В. М. Васильева (под ред. акад. А. А. Михайлова) тонкости лапласовского словоупотребления не отражены и цитированная фраза переведена иначе: «…материя подчинена власти различных притягивающих сил» (Лаплас П. С. Изложение системы мира. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1982. С. 226). В издании «Exposition du Systeme du Monde» 1808 года термин l’empire используется также в главе, посвященной истории астрономии, но там речь идет не о «научном империализме», а о древних государствах, например о «персидской империи» и т. п.
170
Ibid. О работах Лапласа и его последователей в этом направлении см.: Fox R. The Rise ans Fall of Laplacian Physics // Historical Studies in the Physical Sciences. 1974. Vol. 4. P. 89–187.
171
Laplace P. S. Exposition du Syst`eme du Monde. 1re 'edition. T. 2. P. 276.
Феномен Лапласа — это прежде всего соединение таланта, авторитаризма и широты научных интересов (если угодно, энциклопедизма). И природный мир он надеялся выстроить по той же имперской, экспансионистской схеме, по какой он выстраивал — используя созданную им патронатную структуру — подконтрольный ему мир французской науки. Именно это и было нужно Наполеону. Лаплас оказался важным связующим звеном между миром политики и миром науки. Более того, вопреки эгалитаристскому этосу I класса Института [172] , Лаплас, считавший себя (и в целом обоснованно) «французским Ньютоном», создавал параллельную наполеоновской свою научную империю.
172
Этот этос был унаследован от традиции королевской Академии наук, члены которой считали себя избранными, но вместе с тем разделяли идеалы коллективной научной работы и интеллектуального равенства. Академикам было несвойственно выделять свои заслуги и с пренебрежением относиться к научному вкладу коллег. К примеру, Лавуазье — бесспорный лидер в области химии в последней трети XVIII столетия — предпочитал говорить в своих печатных работах во множественном числе первого лица: это «мы» означало, что он экспериментировал и продумывал результаты экспериментов не один, но в сообществе коллег (Фуркруа, М. Менье, Лапласа и др.). Только в 1792 году, когда резко усилились антиакадемические и антинаучные выступления в Конвенте и в левой прессе, Лавуазье, тремя годами ранее писавший, что «привычка жить вместе, сообщать друг другу мысли, наблюдения, взгляды» установила между ним и его единомышленниками «своего рода общность идей» и «часто трудно установить, что принадлежит каждому в отдельности» (Lavoisier A. Trait'e Elementaire de Chimie. Paris, 1789. P. XXVIII), теперь, в статье «Исторические детали», вынужден был прямо заявить, что антифлогистонная теория «не есть теория французских химиков, как, по слухам, утверждает кое-кто». Он утверждал: «…это моя теория, это моя собственность, на которой я настаиваю перед моими современниками и перед потомством» (Lavoisier A. L. Oeuvres: En 6 tt. / Publi'ees par les soins de Son Excellence le Ministre de l’Instruction publique et descultes. ['Ed. par J.-B. Dumas, E. Grimaux et F.-A. Fouqu'e.] Paris: Imprimerie Imp'eriale, 1862–1893. T. 2: M'emoires de chemie et de physique (1862). P. 104). Члены I класса Института, многие из которых ранее были членами Академии наук, также полагали, что, невзирая на различия в талантах, между ними существует статусное равенство и никто не в праве ставить себя выше других.
Однако надеждам Лапласа на реализацию намеченной им программы описания различных явлений природы (от движения небесных тел до химических реакций) в терминах некоего универсального закона притяжения макро- и микротел, пусть даже несколько меняющего свою конкретную форму при переходе с макро- на микроуровень, не суждено было сбыться, хотя к работе по этой программе были так или иначе (как правило, через Аркейское общество) привлечены лучшие ученые Франции того времени (Гаюи, Гей-Люссак, позднее — Малюс, Био, Араго и др.). Наибольшие научные трудности были связаны с пониманием сил химического «сродства».
Признавая невозможность реализации своей программы, Лаплас в четвертом издании «Exposition du Syst`eme du Monde» (1813) [173] уже с большой осторожностью высказывается о существовании универсального закона притяжения, и, в частности, он убирает выражение «l’empire des forces attractives». Из пятого издания книги он вообще исключает главу «De l’attraction mol'eculaire».
Рухнула империя Наполеона, чуть ранее потерпела фиаско программа Лапласа, и хотя при новой власти ученый все еще оставался в фаворе, его положение, да и сам он во многом изменились. Здесь уместно сравнить две характеристики Лапласа, данные в разное время одним и тем же человеком — английским ученым Хэмфри Дэви:
173
Laplace P. S. Exposition du Syst`eme du Monde. 4`eme 'edition, revue et augmentee parl ’Auteur. Paris: Mme Ve Courcier, 1813.
Начало 1800-х годов: «Лаплас… был человеком, державшимся весьма официально и величественным в манерах. Его вид был скорее покровительственным, нежели любезным. Он говорил как человек, не только сознающий свою власть, но также желающий, чтобы и другие признавали ее».
1820-е годы: «Его манеры заметно изменились. Он помягчел, стал походить на джентльмена. <…> Он уже не был интеллектуальным лидером новой аристократии» [174] .
174
Davy J. Memoirs of the life of Sir Humphry Davy: In 2 vols. London: E. Smith, 1839. Vol. I. P. 167–168.
Упомянутое Дэви изменение манеры поведения Лапласа было обусловлено не только преклонным возрастом ученого, но и характерной для него гибкостью, умением трезво оценивать ситуацию и приспосабливаться к ней.
Разумеется, провал лапласианской программы имеет чисто научные причины [175] . Однако трудно отделаться от впечатления, что употребление ученым выражения «l’empire des forces attractives» в 1806–1807 годах, когда он работал над текстом третьего издания «Exposition du Syst`eme du Monde», и последующее исключение этой метафоры из издания 1813 года отнюдь не случайно коррелируют с периодами соответственно расцвета и заката наполеоновской империи [176] .
175
См. подробнее: Fox R. The Rise and Fall of Laplacian Physics.
176
Любопытно, что в первом посмертном издании «Exposition du Syst`eme du Monde» 1835 года (т. e. во время Июльской монархии Луи-Филиппа) издатели полностью восстановили текст 3-го издания, со всей указанной выше фразеологией. Видимо, «имперский» взгляд на природу снова обрел привлекательность.
Лаплас пережил Наполеона на шесть лет. Людовик XVIII сделал ученого маркизом и пэром Франции. В ответ тот неизменно продолжал при каждом удобном случае демонстрировать свою политическую лояльность. Когда в 1826 году часть членов Института выразила протест по поводу введения королем Карлом X цензуры, верный себе Лаплас заявил: «Господа, изучающие неорганизованную материю, бесконечно малые величины, алгебру и арифметику! Кто дал вам право занимать теперь передовые позиции?.. Именно тот, кто льстит великим мира сего, пользуется их благосклонностью и щедротами» [177] .
177
Гиндикин С. Пьер Симон Лаплас. С. 16.
5 марта 1827 года Пьер Симон Лаплас скончался. По преданию, перед смертью он успел сказать: «Человек способен стремиться только за фантомами».
Александр Семенов
Революция 1905 года: ускользающая либеральная альтернатива? [178]
История революции 1905 года занимает в общественных и политических дискуссиях современной России значительно меньшее место, чем другие эпохи и сюжеты прошлого. Она, безусловно, уступает по своему значению таким точкам отсчета российской политики памяти, как сталинизм, многогранная и оспариваемая история Второй мировой войны или, с другой стороны, события Смутного времени, которые стали чрезвычайно актуальны в связи с утверждением нового государственного праздника — Дня национального единства. В историческом сознании современной России эпоха модерна ушла на задний план, уступив авансцену «веку исторических катастроф» и прекрасному XVIII веку в освещении тележурналиста Парфенова (сериал «Российская империя»), а иногда — совсем уж древней истории (если судить по сайтам радикально-националистических организаций [179] ).
178
Переработанный и дополненный вариант статьи: Semyonov A. Wither the Liberal Alternative? // Das Zarenreich, das Jahr 1905 und seine Wirkungen. Bestandsaufnahmen (Mainzer Beitr"age zur Geschichte Osteuropas. Bd. 3) / Hrsg. von J. Kusber u. A. Frings. Berlin: LIT Verlag, 2007. S. 351–381. Исследование стало возможным благодаря поддержке фонда Volkswagen Stiftung (ФРГ) (программа «Единство в многообразии? Основы и предпосылки расширившейся Европы») и осуществлено в рамках коллективного исследовательского проекта «Языки самоописания и репрезентации в Российской империи». Предварительные варианты отдельных частей этого исследования были представлены на Малых Банных чтениях в С.-Петербурге (октябрь 2006 года) и Больших Банных чтениях в Москве (март 2008 года). Благодарю Илью Герасимова, Сергея Глебова, Аллу Зейде и Марину Могильнер за высказанные замечания.
179
См. об этом, например, статью с обширной библиографией: Шнирельман В. Возвращение арийства: научная фантастика и расизм // Неприкосновенный запас. 2008. № 6 (62). С. 63–89. — Примеч. ред.
Можно предположить, что выбор эпох, актуализируемых в результате воздействия политики памяти, вовсе не случаен, но выражает характерные для сегодняшнего дня усиление националистического дискурса и установку на «нормализацию» образа прошлого. Тем не менее эпоха модерна остается с нами: она сохраняется и обнаруживает себя прежде всего в тех концептуальных рамках и метанарративах, с помощью которых современные историки и публицисты говорят о прошлом России. Не случайно в главном посткоммунистическом труде по социальной истории России, принадлежащем перу Б. Н. Миронова, в котором автор поставит задачу «нормализации» образа российского прошлого, — такое важное место отведено сборнику «Вехи» с характерными для него идеологической критикой революции и интеллигентскими представлениями о «ненормальности» российского исторического развития [180] . Авторы сборника «Вехи» из постреволюционной эпохи начала XX века могут говорить с нами на одном языке, они не требуют процедуры перевода с языка исторического прошлого на язык современности.
180
Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. СПб., 1999. Т. 1. С. 13–18.
То же можно сказать и о других идеологических артефактах эпохи революции 1905 года, например о национальном вопросе и его связи с программой федерализма, которую ошибочно связывать исключительно с советским экспериментом этнотерриториальной федерации, или о формуле «относительной отсталости», о которой подробно будет говориться в этой статье.
Несмотря на малую представленность эпохи модерна в современном историческом сознании по сравнению с другими эпохами, она продолжает служить ресурсом метафор и концептуальных рамок размышлений о российской политике и исторических альтернативах. Причина этого заключается в том, что революция 1905 года как кульминация эпохи модерна в России была, говоря словами Петра Струве, «весьма modern»; она стала периодом активного идеологического творчества и кристаллизации языков для описания альтернатив исторического развития. В свою очередь современное по своему духу, рационализирующее и связанное с прогрессивным историческим временем идеологическое творчество периода революции 1905 года было востребовано в силу сложившегося к началу XX века политического кризиса и связанного с ним рождения публичной и массовой политики.