Чтение онлайн

Кантор был там, освещенный двумя факелами, укрепленными на стене с помощью специальных железных колец. Копоть от факелов уходила в щели в крыше. Ледяной холод этого места, казалось, не мешал молодому музыканту. Он играл порывисто, иногда — величественно. Его лицо разрумянилось от воодушевления и усилий, которые он должен был делать, чтобы преодолеть трудные упражнения. Временами, когда он опускал свои руки на клавиши, решительно ударяя по ним пальцами, казалось, что он вонзал их в податливый, как гончарная глина, материал, чтобы извлечь из него звук, мощный, подземный, скрытый в этом инертном смешении дерева, слоновой кости, кожи, обработанного металла, через которое проходил воздух, и извлекал из них этот необъяснимый крик души, который земля и небо, вода и деревья заключили в хаосе Творения, во всех своих фибрах, во всех своих порах навечно и который высвобождает среди прочих чудес чудо искусства.

Кантор увидел ее, стоящую возле органа. Он продолжал играть. Он был не здесь. Он мчался в прибое нот и звуков, как он мчался под деревьями Нового Света с быстротой индейца, как он мчался на волне прибоя в пещерах берегов Мэна.

Флоримон видел его во сне на вершине пенистого гребня волны, зовущего его: «Иди, иди, Флоримон, иди сюда, делай, как я!»

Временами его глаза прозрачной воды останавливались на ней. Она чувствовала, что, когда он видит в полутьме ее лицо, это добавляет ему вдохновения.

«Какая у него сила и какая виртуозность!»

Она была захвачена, задыхалась как от шока, от удара в грудь, который перехватил ей дыхание, а широта звука парящей музыки, беспредельной и грандиозной, казалось, приходила откуда-то, полностью покрывала их обоих, почти раздавливала. Но Архангел поднимался ввысь. Он тоже парил среди этой бури, которую он вызвал и господином которой он оставался. Он улыбнулся. Затаенная светлая улыбка, порозовевшее лицо, сияние его зеленых глаз, золотистый отсвет его локонов, все излучало этот внутренний свет; это было преображение.

Он смотрел на нее с выражением ребенка, восхищенного своей силой, предлагал ей самое прекрасное дело своих рук.

Маленькая квадратная сильная ручка Кантора в ее руке, когда он семенил рядом с ней по улицам Парижа. Везде в ее руках — ручки ее малышей, всегда идти, бежать, увлекать их в жизнь.

Величественные звуки последнего аккорда удалялись, и он посмотрел на нее. Лицо его светилось.

Она подумала: «Как он молод! Какой он невинный!». Казалось, он ожидал чего-то от нее — слова, жеста, но на самом деле он видел ее как сквозь сон. Он понемногу возвращался к реальности. Все слова будут казаться бедными. Она дарила ему свое присутствие, это — чувство, от которого сжималось сердце.

Звуки затихали, умирали. Было слышно потрескивание смоляных факелов. Кантор поднял руки. Когда он заговорил, его голос показался слабым после этого бушующего грома.

Серьезный и нежный голос молодого человека:

— Вы пришли, мать моя.

Она сказала, что, проходя по улице, услышала звуки органа и поняла, что он находится здесь.

— Вы слышали? Вы слышали, как проносятся адские духи?

Он посмотрел на музыкальную партитуру.

— Здесь есть пассаж, где автор хотел представить демонов, рыскающих по земле среди людей. Играя, я невольно вызвал в памяти ужасное создание, которое хотело нашей гибели в это лето, на западном берегу, огонь взглядов этой женщины…

Какое облегчение, когда при звуке труб появляются небесные воины, бросаются на помощь человечеству…

Он прошептал, помолчав:

— Она мертва! Она мертва!

Анжелика не удивилась тому, что он отвечал на ее мысли. Она спросила его вполголоса:

— Это ты, Кантор, первый нашел ее мертвую?

— Да.

— Вольверин был с тобой?

— Да.

Он поднял на нее спокойный взгляд зеленых глаз.

— Но ее убил не он. Ее раны не были свежими. Облако мух поднялось с ее изуродованного лица, когда я подошел.

— Ты ее нашел только на рассвете. Не могла ли росомаха ее убить ночью, побежав по ее следу, когда она убежала?

Он сделал знак, что нет.

— В этом случае она оторвала бы ей голову от туловища. Ее голову пришлось бы искать далеко, в деревьях. Действовать так в обычае у росомах.

Они шептались, так как эхо под сводами повторяло малейший шум.

— Нельзя вообразить силу росомахи, одержимой яростью убийцы. Она может перенести голову лося со всеми его рогами на вершину клена или вяза. А Вольверин ненавидел мадам де Модрибур.

— Может быть, это сделали волки?

— Не знаю.

Кантор приблизил свое лице к лицу матери, чтобы говорить еще тише.

— В настоящий момент она мертва, мать моя. Вот что я знаю. В настоящий момент она мертва. Она ничего больше вам не может сделать.

В ледяном холоде, который царил в церкви, их дыхание выходило облачками пара. Пальцы Кантора, теперь неподвижные, застыли. Он поднес их к губам, чтобы попытаться согреть.

Совсем рядом, на колокольне, заскрежетал механизм часов и раздался звук боя, спокойный, суровый, медленно затухающий. Анжелике показалось, что это призыв к порядку. Часы были правы, этот мрачный диалог не соответствовал этому святому месту, где только что звучала небесная гармония.

Кантор свернул свою музыкальную партитуру как прилежный ученик.

В Квебеке он вновь получил удовольствие исполнять религиозную музыку и заниматься пением. При возмужании он сохранил дар, полученный при рождении. Сделавшись более низким, его голос остался верным и красивым.

Снаружи они оказались закрыты снегом. Он падал спокойно, мягкий, как падающие лепестки.

Они шли по молчаливым улицам Квебека. Анжелика не предполагала, что когда-нибудь она будет шагать рядом со своим вновь обретенным сыном. Это было неожиданно. Сегодня он брал ее за руку, так как он был выше ее.

Завтра будут праздновать праздник Сретения, и она вспомнила, как второго февраля она несла его, как маленького Иисуса, по заснеженному Парижу, убегая из грязной больницы, где он родился. Он был пухленький, беленький, с золотистым пушком и фарфоровыми щечками, и она держала его как сокровище под своим плащом, теплого у ее теплого тела.

— Завтра — Сретение, — сказал он внезапно. — Мы наделаем блинов, и вы нам расскажете сказку.

Они зашли в замок Монтиньи, чтобы пригласить на завтра Флоримона. В этот день, по традиции, устраивали «прыгающие блины». Флоримон жил в поместье. Его видели редко, он все время был занят тысячами дел.

Между другими делами он работал над картами и отчетами об экспедиции по Миссисипи на юге, которая закончилась на заливе Гудзон на севере.

Анжелика удивилась, застав в рабочем кабинете мадам де Кастель-Моржа. Флоримон и Анн-Франсуа рассказывали ей историю их первой встречи на реке Майами, когда Анн-Франсуа, пленник индейцев, должен был подвергнуться страшной участи. Ему несколько раз с понимающим видом поднимали шевелюру, когда вмешался Флоримон. Рассказ об их битве и бегстве включал в себя несколько эпизодов. Их дружба началась с этого дня. Присутствие жены генерал-лейтенанта могло объясняться присутствием Анн-Франсуа, который совсем не покидал своего приятеля, но Анжелика подозревала, что Сабина использовала любые предлоги, чтобы пытаться увидеть свою первую любовь, графа де Пейрака.