Чтение онлайн

Озабоченная и грустная, Анжелика вернулась к себе. На лестничной площадке ее ждала вдова Скаррон, о которой Анжелика в недавней суматохе подзабыла; увидев Франсуазу, она почувствовала себя лучше просто благодаря ее присутствию, много значившему для нее в этот час.

— Я ждала вас, — сказала Франсуаза Скаррон, — хотела извиниться за свое нелепое поведение накануне, когда я увидела вашего слугу-мавра на лестнице.

В голосе мадам Скаррон Анжелика услышала искренние сочувствие и понимание, и это немного утешило ее. Ей не хотелось рассказывать, что она продала мавра, но визит вдовы пришелся как нельзя кстати. Как и накануне, она пригласила соседку войти и присесть рядом с ней у камина.

Флоримон смотрел на них из своей кроватки. Гостья понравилась ему, и он, хоть и не сразу, улыбнулся ей.

Сама мадам Скаррон искренне отвечала ему тем же.

— Не буду скрывать, ваш испуг меня удивил, — призналась Анжелика. — Ведь говорят, что в детстве вы жили на островах и привыкли к внешнему виду и манерам чернокожих. Если судить по тем из них, кто жил в нашем доме в Тулузе, у них мягкий характер и они благосклонно принимают жизнь, даже если она горька.

— Вы правы. Бог свидетель, никто в этом городе не знает их лучше меня. Когда моя мать поднялась на борт корабля вместе с моим братом, чтобы вернуться во Францию и отыскать моего отца, она оставила меня одну с Мари-Галант, горничной-негритянкой; та взялась приглядывать за мной. Признаюсь, среди черных рабов мне было в тысячу раз лучше и лишь немного менее комфортно, чем среди белых; там я спала спокойно и всегда была в хорошем настроении. Муж Мари-Галант, который служил у господина губернатора, рассказал ему о положении, в котором я оказалась — одна, без родителей, покинутая всеми.

— Сколько лет вам было тогда? — спросила Анжелика.

— Я оставалась с Мари-Галант с девяти до двенадцати лет. Губернатор, которому слуга рассказал обо мне, был страшно зол на мою мать за то, что она бросила меня. Он отправлял курьера за курьером на каждый готовый к отплытию корабль с поручением найти мать и, передав деньги, убедить ее вернуться за дочерью. В конце концов так она и поступила.

— Добрым человеком был этот губернатор, — убежденно произнесла Анжелика.

— Да. Такие люди словно созданы в нашем мире для помощи потерявшимся детям, — прошептала вдова Скаррон почти против собственной воли.

Тревожные воспоминания детства Франсуазы буквально окружили их, как тяжелый осенний туман. Но мадам Скаррон совладала с собой.

Ей было что рассказать о Мари-Галант, да и вообще детство ее было насыщено самыми разными событиями.

Франсуаза не стала скрывать, что, оказавшись в пятнадцатилетнем возрасте в знаменитом салоне своего ныне покойного мужа, заинтересовала его именно рассказами об этой стране. Ему взбрело в голову, что влажный и теплый климат островов исцелит его от страшной болезни, все больше уродовавшей и мучавшей его вот уже несколько лет. Он захворал на одном из маскарадов, которые постоянно посещал. Тогда — то ли спасаясь от преследователей, то ли заключив какое-то глупое пари, — он всю ночь напролет просидел почти обнаженный в ледяной реке.

Однако сам он никогда не связывал с этой историей свои лихорадку и ревматизм, мало-помалу одолевший его и скрючивший все его конечности — руки, ноги, пальцы.

В конце концов собеседник, который хотел взглянуть ему в лицо, должен был опуститься на колени перед креслом, к которому оказался прикован Скаррон. Само собой, и речи быть не могло о том, чтобы он когда-нибудь смог разогнуться и вытянуться на кровати.

— Он очень страдал? — спросила Анжелика.

— Ужасно, но переносил мучения без единой жалобы, — ответила молодая вдова.

Ее голос был очень взволнованным. Она что-то шептала, и Анжелика поняла, что она вспоминает стихи, сочиненные самим поэтом, — эпитафию, высеченную на его могиле:

На сердце у Анжелики было тяжело, она не осмеливалась заговорить с Франсуазой о собственных детских воспоминаниях, о Мелюзине. Странно, но в разговоре с несчастной страдающей женщиной она успокоилась и поблагодарила небо за утешение — как если бы горе Франсуазы стало для нее чудо-микстурой, принесшей облегчение и покой.

Но и вдова Скаррон невольно оживилась, начав рассказывать об изысканном обществе, собиравшемся вокруг поэта и ставшим еще многочисленнее в последние годы его жизни, хотя болезнь и приковала месье Скаррона к креслу; о том превосходном, блестящем обществе, в котором она вращалась восемь лет — осыпанная хвалами гетера, прекрасная душой и телом, с семнадцати до двадцати пяти лет дарившая поэту свою молодость и красоту.

Прилюдно никто не посмел бы сказать, но шепотом обсуждали все, в том числе и Ортанс: блеск салона на Новой улице Людовика Святого, где все вращалось вокруг этой странной пары — немощного поэта и прелестной сироты, на которой он женился, — затмил даже приемы в отеле Рамбуйе.

Все это было совсем недавно, и Анжелика еще прекрасно помнила пышную королевскую свадьбу в Сен-Жан-де-Люзе; так что они с Франсуазой принялись обсуждать общих знакомых. Маркиз д'Армантьер, д'Юмьер, Жарзе, Мере, де Бар, другие… Оказалось, госпожа де Навай, в девичестве Сюзанна де Бодеан, назначенная фрейлиной королевы Марии-Терезии, была крестной матерью Франсуазы и ее кузиной. Она приходилась дочерью мадам де Нейан, сварливой тетушки, взявшей на себя заботу о Жанне де Кардилак, супруге Констана, в редком для нее приступе здравомыслия захотевшей, чтобы дочь Жанны была крещена в католической вере, как и она сама.

— Но мне казалось, что госпожа де Навай еще слишком молода, чтобы быть вашей крестной матерью, — заметила Анжелика.

Франсуаза д'Обинье улыбнулась той полуулыбкой, которая означала, что речь пойдет о неприятных воспоминаниях детства.

— Действительно, она была тогда маленькой девочкой, а я — младенцем нескольких месяцев от роду. Но все те добросердечные дамы, что взяли на себя обязанность помогать моей матери в обмен на обещание, что она больше не позволит мужу приблизиться к себе, решили, что она предала их, и не захотели брать на себя перед Богом ответственность за меня. Чуть позже, еще будучи ребенком, я провела несколько лет со своей кузиной-крестной, а ее мать, моя тетка де Нейан, заставляла нас работать в поле и пасти индюшек: она была на редкость скупой. Мы надевали маску и перчатки, чтобы не испортить цвет лица и кожу.

Мадам Скаррон надеялась, что ее кузина, получившая новое назначение и большое влияние, сможет добиться для нее возобновления пенсии, которую королева-мать выдавала поэту Скаррону. В те годы, когда он оказался один на один со своими бедами, в абсолютной нищете, друзья выхлопотали для него пенсию у королевы Анны Австрийской, ставшей к тому времени регентшей. Он отблагодарил королеву, написав для Бургундского отеля [27] комедию «Жодле, или Хозяин-слуга», сделавшую его знаменитым.

Пытаясь объяснить драму своего детства, Франсуаза д'Обинье рассказала, что для ее матери, Жанны де Кардилак, муж, этот ужасный Констан, был всем! Чтобы вновь встретиться с ним, следовать за ним, не терять его более, эта женщина продемонстрировала удивительную смелость и мужество — она бросилась к ногам кардинала Ришельё, умоляя освободить Констана, а потом отправилась в опасное путешествие по Атлантическому океану на его поиски.

Из-за него она решилась на безумное существование: унижение, нищету, постоянную тревогу. Впрочем, вряд ли она замечала свои беды.