Чтение онлайн

Председатель буквально подскочил после такой речи, которую счел личным оскорблением. Долгое время он не мог произнести ни слова, затем с угрожающим спокойствием проговорил:

— Обвиняемый, я мог бы воспользоваться этим обстоятельством и прекратить выслушивать ваши ответы, судить вас как «немого» и, кроме того, отказать вам в праве на помощь со стороны адвоката. Но я не желаю, чтобы в глазах наших недоброжелателей вы выглядели как жертва каких-то темных интриг. Вот почему я поручаю другим судьям вести допрос, и я надеюсь, вы не отобьете у них охоту выслушивать вас. Вам слово, господин протестантский советник!

Поднялся высокий человек с суровым лицом.

Главный судья сделал ему замечание:

— Господин Дельма, вы сегодня исполняете роль судьи. Высокое звание вершителя правосудия обязывает вас слушать заключенного сидя.

Дельма снова сел.

— Перед тем как возобновить допрос, — произнес он, — я хотел бы обратиться к суду с просьбой, отнюдь не вызванной пристрастной снисходительностью к обвиняемому, но исключительно чувством гуманности. Всем известно, что подсудимый — калека с детства, его увечье явилось следствием тех братоубийственных войн, которые долгие годы терзали нашу страну, в особенности ее юго-западные края, откуда обвиняемый родом. Процесс может затянуться, и я прошу у суда разрешить обвиняемому сесть, иначе он может потерять сознание.

— Это невозможно! — отрезал Бурье, один вид которого вызывал у Анжелики отвращение. — Согласно традиции судопроизводства, во время судебного заседания обвиняемый должен стоять на коленях перед распятием. Достаточно уже того, что ему позволили не становиться на колени.

— Я повторяю свою просьбу, — настаивал протестантский советник.

— Ну разумеется, — взвизгнул Бурье, — кто не знает, что вы считаете подсудимого почти своим единоверцем, ведь его кормилицей была гугенотка, и он утверждает, будто в детстве его искалечили католики — что, впрочем, еще нужно доказать.

— Я повторяю, что речь идет лишь о простой человечности и благоразумии. Преступления, в которых обвиняют подсудимого, вызывают у меня такой же ужас, как и у вас, но если он упадет в обморок, то, господин Бурье, мы никогда не закончим этого заседания.

— Благодарю вас, господин Дельма, но я не упаду в обморок. Прошу вас, продолжим, — отрезал обвиняемый таким повелительным тоном, что судья после секундного замешательства повиновался.

— Господин де Пейрак, — вновь произнес Дельма, — я верю вашей клятве говорить только правду и верю вашим заверениям о том, что вы никогда не имели дел с нечистым духом. Но слишком многое в вашей жизни остается неясным, каковое обстоятельство не позволяет судьям в полной мере поверить в вашу искренность. Вот почему я прошу вас ответить на все вопросы, которые я задам, не имея при этом другого намерения, как только рассеять страшные подозрения, тяготеющие над вашими поступками. Вы убеждаете нас в том, что добывали золото из горной породы, которая, по мнению специалистов, золота не содержит. Допустим. Но зачем вы занялись этим странным, тяжелым трудом, к какому ваше воспитание дворянина вас никак не готовило?

— Главное, к чему я стремился, так это разбогатеть за счет своего труда и умственных дарований. Другие просят у короля пенсий, или живут на подачки богатых соседей, или впадают в бедность. Поскольку ни одна из этих возможностей меня не привлекала, я постарался извлечь максимум пользы из своих умений и из принадлежащих мне земель. И думаю, что при этом я не нарушил Господних заповедей, ибо сказано: «Не зарывайте талант в землю» [46] . Полагаю, это означает, что ежели кому-либо дарованы способности, тот не имеет права не использовать их, но по воле Божьей обязан заставить их приносить плоды.

Лицо судьи окаменело.

— Не вам, месье, толковать нам о Божьей воле. Далее… Почему вы окружали себя распутниками и подозрительными иноземцами, которые, хотя и не уличены в шпионаже, но, по нашим сведениям, настроены враждебно по отношению к Франции и даже к Римской церкви?

— Эти люди, столь подозрительные в ваших глазах, на самом деле ученые-иностранцы, швейцарцы, итальянцы и немцы, с которыми мы обсуждали научные темы. Дискуссии о силе тяжести земли и гравитации Вселенной — увлекательное и безобидное времяпрепровождение. Что до распутства, которое мне ставят в вину, то в моем дворце случалось не больше скандальных историй, чем в те времена, когда куртуазная любовь, по словам эрудитов, «цивилизовала общество», и уж точно меньше, чем случается в наши дни — и каждый вечер — при дворе и в любом из парижских кабаков.

Судьи нахмурились, услышав такое дерзкое заявление. Но Жоффрей де Пейрак, подняв руку, воскликнул:

— Господа судьи и дворянство мантии [47] , присутствующие в этом зале! Я знаю, что, благодаря вашему здравомыслию и чистоте нравов, вы представляете одно из самых здоровых сословий страны. Не сердитесь на меня за эти слова, относящиеся к совсем иному сословию, слова, которые вы и сами часто говорили себе.

Подкупающая искренность этой оговорки озадачила судей и клерков, которые подсознательно почувствовали себя польщенными тем, что их добродетельный и скучноватый образ жизни вознесен на такую высоту.

Дельма откашлялся и для вида полистал документы.

— Говорят, вы знаете восемь языков.

— Пико делла Мирандола [48] , живший в позапрошлом веке, знал восемнадцать, и никто не обвинял его в том, что сатана лично взял на себя труд обучать его лингвистике.

— Наконец, установлено, что вы зачаровываете женщин. Я не хотел бы понапрасну оскорблять человека, и без того преследуемого несчастьями и бедами, но трудно представить, будто ваш физический облик настолько привлекателен для дам, что они готовы на самоубийство и млеют, едва лишь завидев вас.

— Не нужно преувеличивать, — скромно улыбнувшись, проговорил граф. — Зачарованными, как вы выразились, были лишь те, кто страстно этого желал; что же касается нескольких экзальтированных дам, то каждый из нас встречался с такими. Единственное подходящее для них место — это монастырь или, скорее, больница. Мы не должны судить обо всех женщинах на примере нескольких умалишенных.

Дельма напустил на себя еще более торжественный вид.

— Общеизвестно, и многочисленные донесения подтверждают, что в Тулузе, на своих Судах любви, нечестивых по своей сути, ибо Господь заповедал нам любить, чтобы зачать, а вы публично восхваляли половой акт.

— Но Господь не говорил также: «Будете зачинать подобно кобелю и суке», и я не вижу причин, по которым изучение искусства любви должно считаться дьявольским.

— Ваше колдовство, вот что исходит от дьявола!

— Будь я так искусен в колдовстве, как вы утверждаете, я бы здесь сейчас не стоял.

Судья Бурье вскочил и гневно воскликнул:

— Вы на своих Судах любви проповедовали неуважение к церковным законам; вы утверждали, что институт брака убивает истинную любовь и что набожность нельзя считать достоинством человека.

— Я действительно мог сказать, что достоинство состоит отнюдь не в том, чтобы казаться набожным, но при этом быть скупым и бессердечным, ведь истинное достоинство, которое женщины ценят в мужчинах, заключается в том, чтобы иметь веселый нрав, сочинять стихи, быть щедрым и искусным любовником. И, если мне и довелось сказать, что брак вредит любви, то я имел в виду не сам институт брака, благословенный Господом, но то, во что в наше время люди его превратили: это настоящее торжище, где родители постыдным образом торгуются из-за земель и приданого и заставляют молодых людей связывать свою жизнь друг с другом, иногда при помощи насилия или угроз, и даже если они друг друга ни разу до свадьбы не видели. Вот что разрушает священные узы брака, ибо супруги, связанные подобными цепями, не могут иначе освободиться от них, кроме как предаваясь греху.